Статьи

Деталі

12 лютого 2011

   Кучурганский лиман представляет собой пресноводный водоём. Лиман расположен в западной части Одесской области и является пограничным разделительным объектом между Приднестровьем и Одесской областью. Кучурганский лиман представляет собой пресноводный водоём. Лиман расположен в западной части Одесской области и является пограничным разделительным объектом между Приднестровьем и Одесской областью.  

   Со стороны Приднестровья расположена Молдавская ГРЭС, охладителем для которой и является лиман. Что зачастую способствует увеличению температуры воды на несколько градусов в зимнее время. Относительно географии лимана – лиман представляет собой вытянутый прямоугольник в ширину не превышающий 3-х километров, а в длину около 17 км. Средняя глубина 3,5 метра, но в районе ГРЭС из-за возведения линий эл.передач лиман был углублён примерно до 8 метров. Лиман питается речкой Кучурган, которая впадает в него с севера. Также есть шлюз , который расположен с южной стороны, и выход которого ведёт через канал к р.Днестр. Именно с помощью шлюза регулируется уровень воды в лимане.
  

   Кучурганский лиман изначально являлся водоёмом для промышленного разведения рыбы, что продуктивно отразилось на объеме рыбных ресурсов в нем.

   По проведённым исследованием в лимане обитает порядка 30 видов рыб. Основными, по количественному составу, являются карась, лещ, амур, карп,окунь и краснопёрка. Именно благодаря этому фактору, а также тому, что средняя прозрачность воды лимана не опускается ниже 1,5м этот лиман является самым главным водоёмом Одесской области как для любительского занятия подводной охотой, так и для проведения соревнований в данном виде спорта. Первые соревнования по подводной охоте проводились ещё в 1997 году, а потом в 2001 году .

   На сегодняшний день основными местами для занятия подводной охотой являются район села Граденицы (весь участок дамбы), район линий эл.передач между селом Лиманское и селом Граденицы, а также район водонасосной станции в селе Рыбальском( южная часть села Лиманское). Основным способом охоты является поиск рыбы в глубине камышовых зарослей, буквально аккуратным пробиранием через них и внимательным наблюдением за обстановкой вокруг себя. В связи с чем наличие хорошего компаса является таким же строгим правилом как и наличие ножа. Основная тактика охоты – это активный поиск рыбы, которая в зарослях камыша может выйти как сама на охотника, так и стоять в пол воды, на дне, зарытой в опавшие листья и стебли камыша на дне ( именно так бывает с сомом, и карасём).Также имеет место охота в районе так называемой Ямы, о которой я писал выше. Яма находится возле ЛЭПА (линий эл.передач) охота представляет собой проныривание в глубину ямы и поиск рыбы в донной части. НО! Так как водоём считается промысловым, то кол-во сетей в этом месте просто множество, что уже указывает на то, что охота в районе ямы будет очень опасной. Хочу также заметить, что важным моментом при поездке на данный водоём с целью занятия подводной охотой, а также рыбалкой, является обязательная! Регистрация личности и планов действия на пограничной заставе, которая находится в селе Лиманском. Для этого необходимыми документами будут являться Паспорт гр.Укаины, и документ, разрешающий занятие ПО (подводной охотой) или рыбалкой. Данная процедура связана с тем, что лиман является приграничным районом Украины и существующие правила обязывают проходить такого рода регистрацию у пограничников. Хочу пожелать всем удачной охоты на Кучурганском лимане. Будьте всегда осторожны и бдительны! И не забывайте про окружающую среду, которую многие частенько оставляют после себя в «загаженном состоянии».

Источник

Деталі

07 лютого 2011

   Восени 1951 р. відбувся так званий «обмін ділянок державних територій між СРСР і ПНР». Весь Нижньо-Устрікскій район і частина сусідніх з ним передавалися Польщі.

   Кордон пройшов взагалі-то за селом, але мета була вивезти людей з густонаселеної західній Україні в слабозаселені райони Південної Україна - Херсонську, Миколаївську та Одеську області.

Емілія Іванівна Худик, 1938р.н., Телешниця Сянна

   Виселена в Одеську область Телешниця Сянна і Телешниця Онгварова. З Сянної нас переселяли тричі. Хата лишилася в Сянній, нічого за неї не дали. Тата вбили на фронті, а нас з хати виселили і за хату нічого не дали. Забрати хату нам теж не можна було. Дали нас до сусідів.
 
   Приїхали в Одесу - мама з трьома дітьми. Я покинула школу і пішла на роботу, бо не було як жити. В сьомий клас не пішла, пішила полоти норму. Бригадир не хотів мені дати норму, бо я ще була мала, 15 років. Дали мені півнорми. Як я могла піти в школу, коли ми не мали що їсти. Мама хворіла. Зрання я йшла на степ і цілий день полола. За вбитого батька шякої допомоги не дали.

   Тут з ракушняка дали нам хати. Молоді з нашего села будували їх. Одна кімната і кухня - і вся хата. І підлоги не було. Палилиисоломою, соняшником. Ми вдома мерзли, баба і діти. Хотіли шовковицю зрубати - не можно було, Штраф був. Брали мішок - і йшли за соломою для корови. Стіни були замерзді у хаті - санками можно було їхати. Сидили в куфайках.

Новоукраїнка, 2007р.

Марія Іванівна Лисак, 1924 р.н., Дашівка

   На станцію в Устріки нас вивозили і там ми ждали на поїзд. Приїхали у Роздільну на самі жнива. Картоплю можна було брати, заборони не було. Поселили нас у Костянтинівці. Ми там перебули осінь і зиму. А хат немає. Чоловіка взяли на будівництво хат. Чоловік все казав: тут хати погані, ми підемо десь у інший колгосп, може, буде краще. Хати усі позаймали, усім не вистачило.

   Ми були у Костянтинівці і чоловіка посадили на 18 років. Об-слуговував трактористів, йому підсипали пшениці. Був показовий суд у Роздільній, його засудили на 18 років. То було в 52-му році. Як його посадили, то мені хазяйка, в якої ми жили в Костянтинівці, сказала: Маріє, звільняй мені літню кухню. Я пішла до батька, мами не було, мачуха нас приймати не хотіла. Цю хату, в якій я зараз живу, ніхто брати не хотів. Вона була як решето, з дрібного ракушняка на глині. Я мазати не вміла, бо у нас хати були дерев'яні. Довелося вчитися, я все сама зробила своїми руками, побілила.
  

  Робила я в польовій бригаді, у швейній, на фермі дояркою. Тричі писала у Москву скаргу, щоб звільнили чоловіка. Не було відповіді. Тоді написала в Київ і його невдовзі достроково звільнили. Іван сидів 5 років у тайзі. Вони не мали права його судити, бо ми - люди потерпілі, переселенці. Влада тоді робила, що хотіла
     У нас в Телешниці був один священик на три села. Був і в Дашівці. У Дашівці була дерев'яна церква. Священик наш з нами не був - поїхав у Западну.
 

Бецилове, 2007р.

Марія Михайлівна Бердель, 1962 р.н., Лобізва

   Везли нас зі станції в Устяновій. Начальство з нашого села не поїхало з нами. Ані один. Вони лишилися десь у Дрогобичі, обіцяли: ми вас доженемо. Дивіться, досі доганяють. Ніхто з них сюди навіть не приїхав подивитися, як ми тут.
  

   Наше село називалося Лобізва. А наступним селом була Солина. там був Сян. Спочатку зробили кордон по ріці Сян, там була застава. А потім подумали і знову пересунули кордон у наше село Лобізву. І він пройшов упоперек села. Вийшло, що в тому кінці, який припав Польщі, було більше українців. Але хати не давали переставляти. В п'ятисотметровій смузі, де наша хата була, усе розвалило «Уралом». Постраждало багато хат. І ми опинилися під голим небом. По 5-6 сімей запхали в одну хату. А хто не вміщався у Лобізві, того запихали в Телешницю і далі по селах. Нічого взяти з собою не давали. Навіть з погреба не дали нічого взяти. Як мав поле - пропало, дісталося Польщі. Два роки ми жили на тому відселенні. Дали нам у Лобізві в Горішньому кінці шматок поля. Потім почали робити колгосп. Люди не хотіли йти. Мого чоловіка брата взяли в тюрму. І сказали: підпишитеся - пустимо. Начальство було не з наших, були воєнні, були руські.
  

   Я вийшла заміж у 48-му році. В 49-му народився старший син. А через два роки знову нам подарок від власті - сказали, що   будуть  нас  переселяти.
   

   Говорили: там городи засіяні, все посадили. Приїхали на збори до нас якісь представники звідси. Ми думали, що вони з району, а вони були з села голодранці. Кажуть: там вам хати є, все під ключ. Ключ дадуть вам і все. Потім як заїхали воєнні на машинах, не дали би картоплі взяти з собою. Люди вдома багато садили. Не дали винести з погреба ані картоплини, бо у картоплі знайшли рак. А всі вікна дошками забили, і йди.
  

   Я їхала в першу чергу, бо з малою дитиною. А чоловіків усіх, які тільки були, послали рубати ліс, відправляли його.
   У вагоні нічого не було. На клунках сиділи. На дорогу трохи виділили грошей. Їхали до станції Карповка. Сказали не відкривати вагони в жодному випадку. Залякали, що тут бандити можуть нас обікрасти. Люди плачуть: куди нас завезли. А тут спека велика. Викинули нас на станції. Сонце пече, а тут ані дерева. Дитина захворіла. Я з дитиною залізла під вагон. Виїхав на тачанці з Єреміївки голова. Каже: у нас жнива, мусите ждати. Я кажу: дитина захворіла. Сіла до нього на тачанку. Хочу бачити, де ж наша хата. А тут вулиця порожня - десь уже був фундамент, а де ще й не був, будували тільки. А готової хати не було жодної. Стояло кілька хат німецьких, тут була колись колонія. Рідко хати були. І в ті хати понапихало по восьмеро сімей. Одні - в коридорі, другі - в сінях.
  

   Нам дали хату саме на жовтневі свята. І були з дощок двері тільки зі двору. З каменя виклали в кутку піч. Що вона нагріє? Дитина в колисці руки собі обморозила. В хаті вода замерзла. А палити нема чим. Ходили збирати перекотиполе. Хата була з ракушняка. Я в тазику зроблю заміс і трохи заліплю, бо хата не помазана. А воно не сохне, гриби ростуть. Бо то зима. Потім влітку помазали.
  

   Восени наші привезли худобу. А тут не було нічого. Дві пари волів, дві пари коней. Люди пішли на роботу в колгосп. Чоловік був інвалідом. З часом лишив коні і був з дітьми. А я робила в степу. Грошей не давали. Потім пішла на ферму, була дояркою, свинаркою. Мала дівчат-близнят. Я з величезним животом ще здоїла 16 корів, а тільки потім пішла народжувати.
  

   Школа була російська тут, а тепер українська вже. Церкви у селі не було. Паску святити їздила в Роздільну. Тут ніхто нічого не признавав, усі виховані по-комуністичному. Колись була у селі німецька кірха. Тоді зробили з неї гараж, трактори ставили. А як прийшов голова колгоспу з наших, Новацький, він там хотів зробити спортзал. Ми кажемо: та там діти можуть ноги поламати, то ж святе місце, дайте нам на церкву. Ми кажемо: скажіть, що ми напали і не дамо. Він нам поміг. Потім вже люди почали по селах церкви відкривати. Ми хотіли церкву греко-католицьку, українську, але нам не дозволили. Тут начальство ще за Москвою стояло. Приїжджали з Одеси, а ми казали: ми не розуміємо російської, тільки українську. Священик править українською. Ми у церкві і вклякнемо, коли треба, і хрестимося по-нашому.
 

     Наших переселенців тепер у селі більше, ніж місцевих. Спочатку не дуже нас признавали. Тепер уже переженилися. Був клуб під очеретом. Новацький Микола грав на скрипці. Робили весілля з ладканками. Наші вінчалися, навіть присягали на колінах.
   Молодь йшла в Одесу, десь влаштовувалася. Усі посадки - то наші люди садили. Тут раніше ані деревинки не було.
Картоплі років з чотири ми тут не бачили. А ми, знаєте, звикли до картоплі. Ніде не родило, дощу не було. А як на другий рік був і дощ то люди не мали що садити.

Єреміївка, 2007 р.

Н.Кляшторна Акція - 51. Книга пам´яті. Брошнів-Осада, 2009.

Деталі

29 січня 2011

  Корреспондент «Таймера» побывал в самом закрытом медицинском учреждении Украины – государственном лепрозории, - где, собственно, и содержат последних прокаженных.

Санаторий Филатова
   Два часа пути от Одессы и мы на месте. Длинная улица, по обе стороны вполне приличные домики. В самом ее конце – черные ворота. За ними – больница, по архитектуре больше напоминающая морг. Или крематорий, только без трубы.

  Ворота, как ни странно, распахнуты настежь. Внутрь проходят все, кому не лень. Даже дети! К нам подкатывает на мотороллере «секьюрити» – скромный мужичок в полувоенной одежде.

- Вы кто?

- Журналисты, репортаж о вас делать будем.

- Без главврача нельзя, а его сейчас нет. Когда будет, не знаем…

  Главного врача мы ждали долгих три часа. За это время обнюхали забор, пару раз проникли за периметр, благо охранник всего один. Пообщались и с местными, которые рассказали нам историю этого странного места.

  То, что за забором, называется Больным двором. Село, точнее улица перед входом в лагерь прокаженных, - Здоровый двор. Бывшая немецкая колония Баден. Во время войны немцев выселили в Казахстан, а в обезлюдевший населенный пункт свезли прокаженных. Баба Люба была среди тех, кто строил первое здание лепрозория.

- Человек двести их было, - вспоминает старушка. – Со всех концов Союза везли их. У кого рук не было, у кого ног. Бедненькие…

  Сначала по железной дороге в теплушках. Потом по разбитым дорогам в грузовых автомобилях. Солдаты конвоя били несчастных прикладами ППШ, которые потом судорожно оттирали спиртом. Судьбу больных разделили их семьи. Тогда быть родственником прокаженного означало получить на всю жизнь «черную метку», оказаться в числе отверженных, париев. Так и жили они – больные по ту сторону забора, здоровые - по эту. Но все – в лепрозории.

  - Потом все перемешалось. Семьям разрешили жить вместе с ними, те, кто выздоравливал, если хотел, переселялся в село, - говорит Любовь Ивановна.

   Идея построить под Одессой лепрозорий принадлежит великому офтальмологу Владимиру Филатову. В первый послевоенный год академик обнаружил, что огромное количество его пациентов больны лепрой и предложил пересилить их в своего рода резервацию, подальше от населенных пунктов. Лепрозорий долгое время так и называли – «санаторием Филатова». Теперь имя медика носит улица, ведущая к обители скорби.

  Кроме больных и членов их семей, здесь же селили и персонал клиники. Кто-то ехал работать в лепрозорий добровольно, кого-то направляли по комсомольской и партийной разнарядке.

  Лариса Павловна Наумова была в числе добровольцев. Прибыла сюда в 1968-м году вместе с мужем, хирургом Владимиром Наумовым (сейчас он главный врач лепрозория). Говорит, поначалу боялась. А как не бояться? О лепре тогда молоденькая акушерка, а ныне врач-эпидемиолог, знала в основном из художественной литературы, которая ничего обнадеживающего по этому поводу сообщить не могла. Проказа – значит медленная смерть. И точка. Так что, страх несомненно присутствовал. Но профессионализм и привычка сделали свое дело.

  - Потом и роды у них принимала, - вспоминает Лариса Павловна. – Вообще много об этой болезни лишнего наплели. Чтобы заразиться нужно, во-первых, очень долго контактировать с больным. Очень долго. Лет десять. А во-вторых, у человека должна быть генетическая предрасположенность к заболеванию.

  Сейчас в клинике 23 пациента. Примерно столько же находится на амбулаторном лечении. Как признаются врачи, симптомов болезни у подавляющего большинства уже нет. Просто за годы пребывания в лечебнице они разорвали все социальные связи, потеряли, так сказать, нишу в обществе. Вот и доживают свой век в привычной среде.

  - Вы знаете, это уже, скорее, дом престарелых, чем больница, - говорит 70-летний старожил этих мест, сам бывший лепробольной, Леонид Киселев . – Людям просто некуда деваться. Это ведь при советской власти было- Ленин сказал: каждый прокаженный после выздоровления должен получить квартиры. А сейчас… А сейчас до нас никому дела нет. Тут не лечатся – тут прячутся.

  Последний больной поступил сюда в 2004-м году. 40-летний мужчина родом из Западной Украины. 20 лет за ним наблюдали врачи: среди родственников были прокаженные. Недуг никак себя не проявлял, и специалисты вздохнули с облегчением, сняв парня с учета. Он тут же завербовался на работу в российское Зауралье. Тяжелый труд, неправильный режим… В общем, подорвал он себе здоровье капитально, а лепра будто того и ждала. Вмиг начала пожирать тело.

  Леонид Киселев рассказывает, что первые симптомы проказы человек переносит очень тяжело.

   - Руки крутит, боль адская по коже, - вспоминает мужчина. – Будто металлом раскаленным касаются. Это потом чувствительность теряется, а поначалу…

  Леонид Никифорович, попал в лепрозорий в 1950-м году. Прошел полный курс лечения. Выздоровев, решил здесь не оставаться и уехал в Одессу. Там выучился на строителя. Возводил дома в Одесской области и соседней Молдове, где со временем и осел. В лепрозорий вернулся в 1992-м году, когда на левом берегу Днестра заговорили пушки.

  - Они меня выжили, эти молдаване. Все форму нацепили, говорят, выметайся, а то убьем. Пришлось выметаться… А куда мне ехать? Только сюда.

  Поначалу пациентов лепрозория селили в бараки - по пять человек на комнатушку. Сегодня у каждого собственный домик, с небольшим садиком или огородом. Вообще, если не оглядываться на жутковатый больничный корпус, похожий на морг, лепрозорий выглядит вполне пристойно. На первый взгляд, обычное село, даже зажиточное…

   Как в любом закрытом сообществе, здесь кипят поистине шекспировские страсти.

   - Да там все дармоеды, липрозорий этот превратился в контору по отмыванию грошей, - возмущается бочкообразный депутат Курурганского сельсовета (на его территории расположена клиника) Степан Колесников. Завидев журналистов, он бросил вскапывать огород и вразвалку побежал делиться с нами компроматом.– Нет там больных, те, кто типа больной, давно имеют дома и в липрозории этом, и в селе. У некоторых и машина есть. А еще они на рынке кучурганском торгуют, гроши зарабатывают.

- Степка, ты чего брешешь! – Встревает в разговор Леонид Киселев. – Да ты сам прокаженный, и жена у тебя прокаженная, и дети!

   Вокруг склочников быстро собирается толпа. Мы выясняем, что наш первый знакомый, Киселев, как раз из тех, кто «давно не больной, но домик в лепрозории за собой сохраняет». И машина у него имеется. Впрочем, пузатый депутат с громким голосом тоже не святой. Ему не разрешили поставить на территории больницы гараж, вот он и мстит. Одним словом бытовуха…

  А какие здесь можно услышать романтические истории! 64-хлетний кореец Чи Ван Сон был в числе малышей, которых во время войны японские оккупанты использовали для медицинских опытов. Кого чумой заражали, кого холерой – экспериментировали с биологическим оружием. Чи Ван Сону вкололи проказу. Потому, кстати, он и выжил, единственный из всей группы «подопытных»: в отличие от чумы, лепра своих жертв убивает не сразу, а на протяжении десятилетий.

  Когда Корею освободили наши войска, зараженного ребенка отправили лечиться в СССР. При этом, корейского подданства его лишили (ну, не любил товарищ Ким Ир Сен больных лепрой), а советского не дали. Так и остался Чи Ван Сон гражданином мира…

  В лепрозории он освоил русский язык, получил какое-никакое образование и… влюбился в цыганку из расположившегося по соседству табора. Они вместе уже 40 лет. Прокаженный кореец и представительница кочевого племени ромов. Люди без родины.

  Не менее причудливо сложилась судьба уроженца Средней Азии Ибрагима Нуренбетова. Геолог, полиглот - знал пять языков, всю жизнь, пока мог, переводил неизвестные рубаи Хайяма. Проказу подхватил в одной из экспедиций. Почувствовав первые симптомы – а как их не почувствовать, если тело выкручивает так, что хоть вой! - покинул лагерь. До лепрозория добрался сам, старательно избегая по дороге контактов с людьми. Здесь, пообвыкшись, приметил комсомолочку-санитарку Клаву. Познакомились. Был Ибрагим красив - болезнь тогда еще не исказила его черты, - и дружба быстро переросла в нечто большее…

  Клавдия любит его до сих пор, хотя столько лет прошло. Любит, несмотря на то, что голубые глаза геолога давно вытекли, несмотря на то, что нет у него ни ног, ни кистей рук. Любит, невзирая на все трудности и проблемы. Вот такая она, Любовь. С большой буквы…

«Ющенко жил в соседнем доме»

Главврач

  Главного врача мы таки дождались. Увы… Господин Наумов категорически отказался пускать нас на территорию лепрозория. Дескать, после каждого визита прессы больные волнуются, что бьет по их и без того хрупкому здоровью. Он лично с нами общаться тоже не намерен, потому как «журналисты вечно все перекручивают». Другими словам, культурно послал… А жаль, ведь вопросов к Владимиру Федоровичу накопилось очень много. Вот, например. В лепрозории, как утверждают бывшие и нынешние пациенты, уже лет восемь нет профессиональных лепрологов, врачей, специализирующихся на излечении проказы. Между тем, по словам медиков, сейчас вполне возможна новая вспышка лепры. Ухудшение социально-экономической ситуации в результате кризиса, миграционные процессы, массовый отказ населения прививаться, - делают эпидемиологическую ситуацию непредсказуемой. Уровень заболеваемости туберкулезом, ближайшего «родственника» проказы (и то, и другое переносится микобактериями), уже пополз верх. А ведь лепра еще и мутирует.

  - Возбудитель лепры, как и другие патогены, вырабатывает лекарственную устойчивость, могут появиться мутанты, размножение которых сегодняшняя мощная комбинированная терапия не остановит, - пишет в своей статье российский академик Анатолий Ющенко (не родственник). - С другой стороны, неблагоприятные экологические и социально-экономические условия снижают индивидуальный и популяционный иммунитет населения. Из истории известны случаи эпидемического распространения лепры на отдельных территориях. Например, на острове Науру лепрой за сравнительно короткий срок было поражено 35% населения. Сообщалось об эпидемии лепры в Бангладеш и в других регионах.

  В случае вспышки отсутствие квалифицированных лепрологов (а в Министерстве здравоохранения нам неофициально сообщили, что таковых в Украине почти не осталось) может иметь катастрофические последствия.

Хотя… Не так страшен черт, как его порой малюют. Возбудитель лепры — Mycobacterium leprae (бацилла Хансена). Чтобы узнать закономерности развития этой болезни, некоторые врачи пробовали заразить самих себя. Однако опыты эти не привели к положительному результату. В 1844 г. норвежский врач Даниель Корнелиус Даниельсен впрыскивал себе кровь больного проказой, втирал в царапины гной больных. Отчаявшись, он даже вырезал у больного проказой кусочек лепрозного бугорка и ввел под кожу. И все равно не заразился…

  На XI Международном конгрессе лепрологов в 1978 г. специалисты констатировали: несмотря на то, что при контакте с больным заражение лепрой происходит в 10 раз быстрее, чем туберкулезом, клинические проявления заболевания возникают лишь у 30% инфицированных. Причем только у 2-3% из них возникают тяжелые формы проказы (в том числе, лепроматозный тип, сопровождающийся «мордой льва»). Британские и индийские медики недавно высказали предположение о том, что восприимчивость к заражению лепрой носит генетически обусловленный характер. То есть ключевую роль здесь играет не факт заражения, а генетическая предрасположенность к этому заболеванию… Надо сказать, инкубационный период у лепры длится от 2-3 месяцев до 20-30 лет.
Кстати, процитированный нами Анатолий Афанасьевич Ющенко (не родственник, просто однофамилец) долгое время возглавлял одесский лепрозорий.

  - Да, вот здесь, в соседнем доме жил, - вспоминает Леонид Киселев. – Приехал сюда с чужой женой. Вообще, классный мужик был, добрый, обходительный…

  Академик Ющенко вместе с другим лепрологом – Николаем Голощаповым, - носят почетные титулы «победителей лепры». Именно они создали новые методики лечения проказы, новые препараты, гарантирующие почти 100%-е излечение от этого недуга. Так что, улицу Филатова можно смело переименовывать в «улицу Ющенко»…

  - А вообще, мы тут и мать нашего президента помним, - заявляет вдруг Леонид Никифорович. – Она на территории похоронена, болела тоже.

  - Да вы что? – удивляемся.

  - Да-да, и у самого Виктора Андреевича все признаки проказы на лице видны.

  - Про это уже многие писали, вроде как опровергли врачи, - пытаемся вразумить нашего собеседника. - Так быстро лепра не проявляется, отравление все это.

  - Врут. Может очень быстро проявиться. Все зависит от того, лечить или не лечить.

  Вот так. Хочешь - верь, хочешь - не верь. Хотя мама главы нашего государства похоронена все-таки в Хоружевке …

  Когда мы покидали лепрозорий, меня посетила странная мысль. Лепра, особенно в запущенной форме, страшна тем, что постепенно вырывает человека из окружающей его реальности. Сначала – утрата социальных связей. Потом - отмирание нервных окончаний. Говорят, можно руку в огонь сунуть, и никакой боли не будет. На поздних стадиях пропадает зрение, человек не может говорить, у него искажается сознание.

  Так вот, проказа – она ведь не только физической бывает. Есть и духовная лепра, коей больны многие из нас, живущих в современной Украине. «Моя хата с краю» как моральный императив, выражающийся в безразличии к ближним, другим людям, к происходящему в стране наконец. Утрата чувства реальности, которая вполне может привести к распаду сначала общества, а потом личности.

   Хотя, может, на меня просто угнетающе подействовала здешняя атмосфера.

Одесса-Кучурган

Деталі

29 січня 2011

К концу 1943 года перед руководством Советского Союза и его Вооруженными Силами вплотную встал вопрос о третьей военной зимней кампании. Военно-политическое положение страны к тому времени значительно упрочилось. Война вступила в ту стадию, когда непосредственно решалась задача полностью завершить освобождение советской земли. В ноябре-декабре, повседневно руководя наступательными действиями войск на фронте, Ставка Верховного Главнокомандования и Генеральный штаб одновременно были заняты выработкой плана операций на 1944 год. Позже эти операции войдут в историю под названием «Десять сталинских ударов». К тому времени мощь Советских Вооруженных Сил неуклонно возрастала. К 1944 году было создано 78 новых дивизий. Войска, действовавшие на фронте, насчитывали уже более 6 миллионов солдат и офицеров, 91 тысячу орудий и минометов, 4,9 тысячи танков и самоходных орудий, 8,5 тысяч самолетов. К тому же Ставка имела в своем распоряжении значительные резервы.
На Юго-Западном направлении советско-германского фронта предусматривалось в течение зимы - весны освободить Правобережную Украину и Крым и выйти к государственной границе.

  К началу 1944 года на Правобережной Украине действовали крупнейшие группировки войск сторон. 1, 2, 3 и 4-й Украинские фронты насчитывали 2230 тыс. солдат и офицеров, 28654 орудия и миномета, 2015 танков и САУ, 2600 самолетов. Обе немецкие группы армий – «Юг» Манштейна и «А» Клейста – имели 1760 тыс. солдат и офицеров, 16800 орудий и минометов, 2200 танков и штурмовых орудий, 1460 самолетов. Немецко-фашистское командование, ожидавшее главного удара советских войск на юге, готовилось здесь к упорной обороне, стремясь, во что бы то ни стало, удержать важные во всех отношениях районы Правобережной Украины. Освобождение Правобережной Украины осуществлялось в ходе восьми операций, одной из которых и была Одесская наступательная операция (с 26 марта по 14 апреля), практически совпадавшая с ними по времени, но достаточно самостоятельная по своей организации и проведению в жизнь.

  Одесская наступательная операция
Одесскую наступательную операцию проводили войска 3-го Украинского фронта под командованием генерала армии Радиона Яковлевича Малиновского. Одессит по рождению Малиновский отлично понимал, какое значение имела эта операция. Её главными целями были: освобождение всего северо-западного побережья Черного моря, взятие важнейших портов и выход на государственную границу с Румынией. Замысел Одесской операции заключался в нанесении удара силами четырех общевойсковых армий (57, 37, 46 и 8-я гвардейская), конно-механизированной группы и 23-го танкового корпуса с Южного Буга, в общем направлении на Раздельную и Тирасполь, с целью охватить с Северо-запада группировку противника, действовавшую на побережье и в городе Одессе. Другой удар наносили 6-я, 5-я ударные и 28-я армии в общем направлении на Николаев и Одессу. Задача разгрома противника между Южным Бугом и Днестром решалась в тесном взаимодействии с армиями левого крыла 2-го Украинского фронта.
Для содействия войскам фронта Черноморский флот вел интенсивные действия на морских коммуникациях, срывая вражеские перевозки. Флотская авиация бомбила румынские порты Констанцу и Сулину, уничтожала вражеские транспорты и боевые корабли. Войскам 3-го Украинского фронта противостояла 6-я армия Вермахта и 3-я румынская армия.

Первым этапом Одесской операции стало освобождение Николаева. Форсировав 18 марта Южный Буг, войска фронта к 26 марта сосредоточились на подступах к городу. Необходимо было не только освободить его, но и воспрепятствовать эвакуации гитлеровских войск морем, вывозу награбленного ими имущества, не допустить разрушения города. Для решения этой ответственной задачи было решено высадить в порт Николаева десант морских пехотинцев. Десантники должны были вызвать замешательство в тылу врага, оттянуть на себя часть сил и облегчить наступление частей, штурмовавших город. Отдельный 384-й батальон морской пехоты под командованием майора Котанова получил задачу сформировать отряд добровольцев для высадки в Николаевский порт. Командиром десанта был назначен старший лейтенант Константин Федорович Ольшанский. Из числа добровольцев в отряд отобрали 55 морских пехотинцев и 12 красноармейцев. Десантники разместились в селе Богоявленское на реке Южный Буг, в 15 километрах от Николаева. На семи гребных рыбачьих лодках они ночью вышли из села и, пройдя против сильного течения и ветра это расстояние, на рассвете 26 марта достигли окраин Николаева и скрытно высадились в районе элеватора. Моряки быстро сняли часовых и организовали круговую оборону в здании нового элеватора, используя его бетонные стены в качестве укрытия. Немцы обнаружили десант только к 8 часам утра, а в10 часов начали атаковать его. Против 67 наших бойцов фашисты бросили в бой три батальона пехоты, 4 танка, 4 орудия, 2 шестиствольных миномета, несколько огнеметов. В течение двух дней десантники вели почти непрерывный ожесточенный бой с многократно превосходящими их силами противника. Они отразили 18 атак, подбили 2 танка и 4 орудия, уничтожили около 700 солдат и офицеров противника. Но и десантники понесли большие потери. Под конец из 67 человек в живых остались только 12. За этот подвиг все 67 бойцов были удостоены звания Героя Советского Союза. 28 марта части3-го Украинского фронта прорвали оборону противника и заняли Николаев.

Прорыв обороны на флангах приморской группировки противника и угроза выхода ей в тыл войск 2-го Украинского фронта вынудили немецко-фашистское командование начать поспешный отвод 6-й немецкой и 3-й румынской армий за реку Днестр. Командование 3-го Украинского фронта для развития успеха 57-й и 37-й армий перегруппировало с центрального направления на правое крыло конно-механизированную группу генерал-лейтенанта И.А. Плиева и 23-й танковый корпус, которые, войдя 30-31 марта в сражение, совместно со стрелковыми соединениями окончательно сломили сопротивление противника и стали быстро продвигаться в направлении Раздельной. В то же время войска левого крыла фронта развивали наступление вдоль побережья на Одессу. 30 марта части 5-й ударной армии при содействии высаженного с моря десанта морской пехоты овладели городом Очаков. По отходившим войскам наносила массированные удары авиация 17-й воздушной армии и Черноморского флота. В связи с трудностями снабжения войск в условиях распутицы и бездорожья транспортная авиация в ходе операции доставила наступавшим войскам фронта 330 тонн боеприпасов, горючего и других грузов.

В Одесской операции особую роль сыграла конно-механизированная группа генерал-лейтенанта Плиева. После переправы через Южный Буг она вошла в прорыв вражеской обороны и действовала в глубоких тылах противника, рассекая и уничтожая его войска. Стремительным прорывом группа вышла на подступы к станции Раздельная. Немецкое командование всеми силами пыталось удержать её. Цель понятна. Это последний узел железных дорог на территории СССР, через который можно ещё успеть вывезти награбленные ценности, угнать в рабство советских людей, пропустить воинские эшелоны. Авиаразведка донесла, что железнодорожные пути до самой Одессы забиты эшелонами. В этих условиях все должна была решить смелая ночная атака. И генерал-лейтенант И.А. Плиев лично повел войска на штурм. Внезапность решила успех. Это была большая победа малой кровью. На станции Раздельная в качестве трофеев в руки плиевцев попало более сотни исправных паровозов, тысячи вагонов с награбленным добром. От Раздельной генерал Плиев внезапно от фашистов повернул свои войска в обход Одессы с запада. Огромная масса конницы и танков сметала на своем пути отчаянно сопротивлявшиеся заслоны противника. И.А. Плиев вел свои войска вдоль Днестра к Одессе, он торопился. Он знал, что на подступах к городу в населенном пункте Беляевка находятся водонапорные сооружения, снабжающие Одессу водой. Фашисты готовились взорвать водокачку и оставить население без воды.

  Беляевка, а затем и Маяки были захвачены с ходу. Взорвать центр водоснабжения Одессы фашисты не успели. С выходом конно-механизированной группы в этот район путь для отхода противника за Днестр был отрезан. Группа вновь резко изменила направление удара и внезапно появилась западнее Одессы, а частью сил вышла в район южнее города. 7 апреля части конно-механизированной группы вышли к Днестровскому лиману. К этому времени армии центра и левого крыла фронта подошли к Одессе с севера и востока. Войска противника, отрезанные в районе Одессы, 6 и 7 апреля предприняли попытку прорваться через Раздельную на Тирасполь. Ценой больших потерь часть их сумела пробиться через боевые порядки 37-й армии и отойти за Днестр. В последующие дни отдельным частям противника удалось прорваться из района Одессы к переправе через Днестровский лиман. Попытки немецко-фашистского командования эвакуировать войска и материальные ценности из Одессы морем были сорваны авиацией фронта и Черноморского флота, торпедными катерами и подводными лодками. Ими было потоплено 16 быстроходных десантных барж, 4 транспорта, 12 сторожевых и торпедных катеров противника.

  Настало время штурма Одессы. Сложность этой операции заключалась в том, что многие объекты города были заминированы, что исключало применение авиации и тяжелой артиллерии. В свою очередь противник серьезно готовился к боям внутри города: в районе Лузановки были построены блиндажи, на перекрестках улиц и площадях города – долговременные огневые точки. Стремясь задержать продвижение наших войск, противник взорвал дамбу в районе Лузановки и вода затопила прилегающую к станции местность. Ожесточенные бои развернулись в районе Жеваховой горы и Шкодовой горы.
Вечером 9 апреля части 5-й ударной армии (командующий генерал-лейтенант В.Д. Цветаев) с ходу ворвались в северные кварталы Одессы. Ночью к городу подошли войска 8-й, 6-й армий и конно-механизированной группы. В результате ожесточенных боев к 10 часам 10 апреля Одесса была полностью освобождена советскими войсками.

  Оккупация Одессы длилась 907 дней. Более 153000 одесситов и жителей области погибло на различных фронтах Великой Отечественной войны, ещё 80000 тысяч были уничтожено оккупантами. Серьезный урон был нанесен народному хозяйству Одессы и Одесской области. Вот только несколько примеров: весной 1943 года была демонтирована и вывезена в румынский придунайский город Кэлэраши Одесская фабрика рыбных консервов им. Ворошилова, в другие населенные пункты – Одесский завод шампанских вин, Одесский маслозавод. В информации секретаря Одесского обкома КПУ А. Колибанова, подготовленной для ЦК КП(б) Украины 13 апреля 1944 года, то есть сразу после освобождения Одессы, есть такие сведения: «…Порт пустой, все суда выведены в Румынию… Полностью вывезен в Бухарест троллейбусный парк, а также значительная часть пульмановских трамвайных моторных вагонов… Значительная часть лабораторного оборудования ВУЗов вывезена в Румынию… Также вывезена часть ценных музейных экспонатов и книжного фонда библиотек… и все имущество почтамта». Кроме того из Одессы было вывезено оборудование каучукового завода, фабрики лепного искусства, местной типографии, школьных мастерских и лабораторий, все имущество Института хирургии, пластики и онкологии, монет из фонда нумизматики Одесского музея и др.

  После освобождения Одессы войска 3-го Украинского фронта, продолжая преследования противника, 11-14 апреля вышли к Днестру, освободили Тирасполь и, с ходу форсировав реку, захватили плацдармы. На этом рубеже продвижение войск фронта было остановлено организованной обороной противника. В результате Одесской операции войска 3-го Украинского фронта во взаимодействии со 2-м Украинским фронтом нанесли тяжелое поражение 6-й немецкой и 3-й румынской армиям. Продвинувшись на 180 километров, советские войска освободили Николаевскую и Одесскую области и значительную часть Советской Молдавии. Потеря Одессы и всего северо-западного побережья Черного моря привела к изоляции с суши крымской группировки немцев. Были созданы условия для полного освобождения Молдавии, продвижения в глубь Румынии и на Балканы. Черноморский флот получил возможность перебазировать в северо-западный район бассейна Черного моря легкие силы флота и авиацию. Войскам, участвовавшим в освобождении Одессы, приказом ВГК от 10 апреля 1944 года была объявлена благодарность, а в Москве был дан салют 24 артиллерийскими залпами из 324 орудий.

  Многие части и соединения, наиболее отличившиеся в боях, были награждены орденами Советского Союза и удостоены почетных наименований: Одесских – 27, Николаевских – 11, Раздельнянских – 3, Очаковских – 1. Весной 1944 года войска 3-го Украинского фронта принесли долгожданное освобождение на Одесскую землю. А впереди были новые сражения, освобождение от фашистского ига народов Европы и, наконец, долгожданная Победа в мае 1945 года.


Источник

Деталі

29 січня 2011

Больше тридцати лет прошло с тех пор, а все кажется, что все это было вчера.

Снежные холмы Подолии, белая пурга, бьющая в лицо, далекий в дымке тумана Аккерман, днестровский лед, румыны, снова лед, снова холмы и безостановочный девяностоверстный марш на северо-запад... Холод, гнилая кукуруза, подобранная на зимних пустых полях и, как на детской картинке, аккуратная немецкая колония с красными крышами и мирными дымками на берегу замерзшего озера... Кандель.

Мало кто знает о гибели на днестровской границе отряда генерала Васильева. Еще меньше знают о присутствии в нем 1-ой полуроты Одесского корпуса под командой отважного подполковника Рогойского. Существует несоответствующий действительности приказ русского военного агента в Бухаресте, генерала Геруа, в котором говорится о четырехстах кадетах. Это, слава Богу, ошибка! Что бы мы делали с малышами под пулями Котовского и в ледяных днестровских плавнях? Нет, нас было пятьдесят юношей и два офицера. 1-ый и 3-ий взводы 1-ой роты Одесского корпуса и два воспитателя. С нами же был ротный линейный значок вылинявшего синего цвета с нашитыми желтыми буквами: О.К.

Менее чем через три месяца после прорыва Конной армии Буденного в стыке Донской и Добровольческой армий у Касторной и поражения дроздовцев на Брянском направлении (октябрь-ноябрь 1919 года) белый фронт был окончательно разорван. Главная группа откатилась за Дон и Маныч, пытаясь организовать новую линию сопротивления на этих реках.

Отрезанные от нее слабые части Слащева (4-ая дивизия и донцы Медведева) ушли в Крым за перешеек. Киева черниговская группа генерала Бредова откатывалась от линии среднего Днепра в общем направлении Одесса - Николаев, не оказывая почти никакого сопротивления красным, несмотря на их относительную слабость (главные силы красных были на Дону) и недостаток настойчивости.

Сдача правобережной Украины и Новороссии была скорее результатом психологического развала и потери веры в себя, чем результатом военных действий. Красные просто шли по пятам частей Бредова, которые отходили от Днепра на юго-запад. Все же предполагалось защищать линию Вознесенск -­ Тирасполь, опираясь флангами на Днестр и Буг. Целью было сохранение предмостного укрепления в Новороссии, на чем давно настаивал Врангель (в это время находившийся «не у дел» в Крыму). Были отпущены большие средства для ведения работ по укреплению линии командующему войсками Новороссии генерал-лейтенанту Шилленгу. Средства были, но не оказалось ни рабочих рук, ни материала. Кое-какие инженеры нажились, представив свои проекты, но ни одного окопа не было вырыто. Тыловые части Бредова подтягивались понемногу в Одессу, куда стеклись тысячами беженцы и оторвавшиеся от своих частей военные. Город был переполнен лазаретами. Свирепствовал тиф, и начинался голод.

Несмотря на присутствие в Одессе пятнадцати тысяч офицеров, в распоряжении командования не было ни одной воинской части, мало кто верил в возможность защиты Одессы и большинство стремилось попасть на пароходы. Уезжали в Крым, к Слащеву, в Новороссийск, который был еще в глубоком тылу главных сил белых и даже в Константинополь. Не было человека, способного вдохнуть в эту деморализованную и потерявшую душу массу, железный дух времени кубанских походов. Честный, старый офицер, генерал Шиллинг, как и подавляюще большинство его сверстников, не мог понять гражданской войны и ее психологических законов, таких далеких от ясных слов Устава о внутренней службе. Не он один был не на месте. Старый Драгомиров был также растерян и также не понимал обстановки. И когда стало ясно, что эвакуировать нужно не только кадетский корпус и институт благородных девиц, но и лазареты, и команды, и Государственную стражу, и все войска Бредова с тыловыми частями, не говоря о гражданских беженцах, в Одессе, да и вообще на Черном море не оказалось ни необходимого тоннажа, ни угля для случайно застрявших в одесском порту пароходов.

20-го января генерал Бредов, узнав про положение в одесском порту и не найдя по дороге обещанных фортификаций, круто повернул с юго-западного направления на северо-западное, надеясь прорваться в Польшу, чтобы спасти, если не боевую силу (его ждало разоружение и интернирование); то хотя бы жизнь своих солдат. Этим маневром он обнажал Одессу со стороны Николаева и Вознесенска. Падение города становилось неминуемым, и оно произошло через пять дней. Начиная с 20-го, тыловые части Бредова начали спешно уходить на северо-запад в надежде догнать боевые части в районе Тирасполя и Раздельной. В городе формировались какие-то части полу партизанского типа с громкими названиями вроде «Отряда священного долга». Что-то формировал даже епископ Антоний и штатский Шульгин.

Директор Одесского корпуса, молодой полковник Военно-юридической академий Бернацкий, получил заверение генерала Шиллинга в том, что корпус будет эвакуирован во всяком случае вместе с Сергиевским артиллерийским училищем. Свое обещание генерал Шиллинг выполнил, и только неправильная оценка положения полковником Бернацким и, может быть, какие-то чисто житейские и обыденные причины, на него повлиявшие, привели корпус к гибели. Все эти дни корпус деятельно готовился к эвакуации. Заколачивали последние ящики, выдавалось на руки запасное белье, из наволочек шились вещевые мешки.

Одесский кадетский корпус был открыт в октябре 1919 года из вернувшихся из Туапсе кадров и кадет. 1-ая рота, часть кадет которой дралась в разных частях армии, была пополнена кадетами других корпусов, откомандированными из воинских частей для продолжения образования. (Так попал туда я сам и многие из тех, кто дрались под Канделем и позже вернулись в Крым).

Корпус был переполнен, особенно младшие роты. С полчанами и эвакуированными в декабре из Киева остатками Киевского корпуса, кирпично-красное здание на Большом Фонтане приютило до девятисот кадет. Цейхгаузы старших рот были давно разграблены, и, если 3-ья и 4-ая роты были одеты в кадетскую форму полностью, 2-ая уже подмешивала хаки к черному, а 1-ая была одета совершенно разношерстно. Кое-кто сохранил кадетское (чаще всего фуражку), большинство же ходило в английских френчах, солдатских гимнастерках всевозможных фасонов и цветов. Встречались даже крановые гусарские чикчиры. В декабре всем выдали мундиры, совершенно новенькие, вывезенные весной в Туапсе, и погоны защитного цвета с буквами О.К. Почти никто их, впрочем, не носил с молчаливого согласия командира 1-ой роты знаменитого полковника Самоцвета, или по-кадетски - Мотьки.

Кормили очень голодно, классы отапливали «буржуйками», а в спальнях царил ледяной холод. Занятие шли вяло. Свирепствовал сыпняк и возвратный тиф.


1-ая рота была вооружена новенькими русскими трехлинейками английского заказа и четырьмя пулеметами "льюис". Строевые занятие велись интенсивно всей ротой вечерами в натопленном зале перед статуей Суворова, и, несмотря на холод, голод и сыпняк, дух кадет был приподнятый, оптимистический. Как-то не верилось после летних побед, что дело Корнилова, Алексеева и Деникина было при смерти.

Сказал это в начале января перед строем сам Самоцвет. Весной, в уличных боях с петлюровцами он потерял двух сыновей. С тех пор он весь как-то осунулся, потускнел, хотя старался казаться прежним грозным и любимым «Мотькой». Он так и сказал: - Здесь, на юге России борьба кончается. Мы, временно, побеждены. Должно быть, корпус будет эвакуирован заграницу.

Через несколько дней эвакуация Одесского корпуса в королевство Сербов, Хорватов и Словен через Варну была официально объявлена, уроки прекратились, и корпус начал готовиться к скорому отъезду. Предполагалось взять все: цейхгаузы, библиотеку, физические кабинеты, даже посуду.

Эвакуация вначале не связывалась с общим военным положением, а являлась якобы мерой разгрузки голодающей Одессы и вообще юга России, находившегося в полной экономической разрухе, не позволявшей ведения нормальной школьной жизни. Это несколько успокоило кадет - пятнадцатый выпуск вернется в русские военные училища к лету. Как ни странно, так и случилось, хотя пятнадцатого выпуска официально и не было. Многие кадеты этого выпуска были откомандированы в Крым из Сараево после первого выпуска Русского кадетского корпуса в королевстве С.Х.С. Зато посуда и физические кабинеты остались в Одессе. Остались также три четверти кадет. Пролилась кровь, пройдены были нечеловеческими путями нечеловеческие страдания... Просто, без жалоб и слез, чаще всего, с шутками. Не верится, что так могло быть. А так было.

И так, хочется рассказать все, по порядку, но так трудно говорить спокойно, когда стоят в глазах полинявший ротный значок на фоне снежных подольских холмов, высокая луна над ледяными полями, наш маленький отважный, однорукий командир, подбородком открывающий винтовочный затвор у кладбищенской стены Канделя, голый ивняк днестровских плавней.

24-го с утра в городе началась беспорядочная стрельба. Ходили слухи, что со стороны Николаева приближаются регулярные красные войска. В корпусе не очень волновались, тем более, что соседнее с ним Сергиевское артиллерийское училище оставалось на месте.

Легли спать как всегда. Катастрофа произошла ночью. В два часа утра к полковнику Бернацкому явился курсовой офицер артиллерийского училища с предложением от инспектора училища (в будущем ген.-майора и начальника училища) Н. А. Казмина немедленно выступать в порт и грузиться под прикрытым юнкеров.

Полковник Бернацкий долго колебался: спешный ночной выход из корпуса означал потерю имущества (как оказалось потом, на утро 25-го были заказаны подводы) корпуса. Нужно было будить разоспавшихся в ледяных спальнях мальчиков и вести их, не кормленных и сонных, пять верст по морозу в кромешной тьме. Кроме того, полковник Бернацкий считался с возможностью ночного нападения (чего не случилось). Директор корпуса поблагодарил, но выступать ночью отказался.

Юнкера благополучно погрузились и ушли в Крым. Одесский корпус погиб из-за педагогически экономических соображений своего директора.

Корпус на ногах с шести часов утра. Еще темно. В городе тихо, только слышен грохот колес проходящих обозов. На плацу уже грузятся подводы. Их меньше, чем заказано и решено, что они вернутся за еще не нагруженным имуществом. В ожидании возвращения подвод, корпус остается. С обозом идут, в виде прикрытия, 2ой и 4-ый взводы с пулеметами, командует сам Самоцвет. За фельдфебеля, Скалок первый. С ними идут киевляне и половина 2-ой роты, в виде грузчиков. Ждать возвращения подвод нужно, по крайней мере, до полудня. В корпусе холодно и как-то сразу грязно и неуютно.

Грек, что у трамвайной станции, открыл свою лавочку, несмотря ни на что, там толпятся кадеты младших рот. Их слишком много, чтобы грек и его приказчики могли их обслужить и присмотреть. Начинается грабеж, который с трудом останавливает фельдфебель Тарасенко с отделением 3-го взвода. Нещадно рвут уши и раздают тумаки. Толстый грек плачет. Весь его инжир, яблоки и селедки растащены. Из города снова слышна стрельба, и поток повозок и отдельных людей усиливается. Слухи тревожные. Какой-то поручик подробно рассказывает о нападении на кадетский обоз. Другой предлагает 1-ой роте прорваться в порт. - Все равно, с маленькими не пройдете. Ухают пушки. Скоро двенадцать, но никаких сведений о колонне Самоцвета нет. Да и быть не может, так как со стороны Куликова Поля ружейная и пулеметная стрельба сливается понемногу в сплошной гул, а редкие сначала орудийные выстрелы раздаются теперь каждые полминуты.

Вдруг становится ясным, что город уже вне контроля белых, что сегодня, 25-го января, Одесса будет занята врагом. В 1-ой роте волнение. Общее мнение - прорваться в порт.

Фельдфебель Тарасенко строит полуроту на плацу. Бледный Бернацкий не приказывает, он умоляет перед строем, - не бросайте мальчиков, подождите! Тарасенко распускает строй, но кадеты не расходятся. В порт, как можно скорее! Директор убеждает, просит, доказывает. - Если город в руках красных - это самоубийство. Если наше командование восстановит порядок - мы пройдем спокойно позже.

Повозки и пешеходы проходят реже. Часто рысью, как бы уходя от преследования.

Опять слухи: кадеты погибли! Как всегда, каким-то образом начинают циркулировать фамилии убитых. Выясняется, что большинство обозов и частей идут по овидиопольской дороге к бессарабской границе. Полковник Бернацкий снова собирает 1-ую роту.

- Господа, я решил вести корпус в Овидиополь, где мы перейдем границу. Прошу вас не оставлять маленьких.

Итак решено. В порт мы не идем, а остаемся с корпусом. Через два-три дня мы будем за Днестром в Аккермане, а потом поедем к королевичу Александру. Все бросается. К несчастью, провизию отправили с первым обозом. Там же белье и обмундирование. Не помню, что мы ели в этот день. Кажется, был какой-то холодный завтрак. Роты строятся на плацу. Лазарет волнуется, но взять его нельзя. Дядьки уже растаскивают ящики.

Было уже больше трех часов пополудни, когда корпус, наконец, двинулся. Впереди, 1-ый взвод, дальше длинная колонна 4-ой и 3-ей рот в черных шинелях с белыми мешками-наволочками на спине. Воспитатели с семьями пешком. Единственная одноконная подвода и сзади наш, 3-ий взвод. Винтовки на ремне, обойма в магазинной коробке.

Из воспитателей уже кое-кто остался в корпусе. Главным образом - семейные с детьми. Остался целиком лазарет с тифозными. Мой брат, Андрей, среди них. Кризис уже прошел, но он невменяем и не держится на ногах. Шестиклассник Бируля-Беланович пытается идти за нами. Он после возвратного тифа и едва идет. Через четверть часа садится изнеможенный на каменную тумбу

- Не могу, прощайте, ребята! - Долго, до поворота, видна его неподвижная фигура, понемногу сливающаяся в черное пятно на белом фоне дороги.

Население Большого Фонтана вышло из домов. Молча смотрят на уходящих кадет. Бог знает, что они думают? Злорадствуют? Жалеют? Настроение вначале бодрое. Марш не утомительный из-за мелкого шага младших рот. Даже пошучиваем. В конце концов, до Овидиополя не так далеко, и никто не сомневается, что мы будем немедленно пропущены в Румынию и очень скоро попадем в Югославию под покровительство регента Александра. Угнетает мысль о якобы погибших товарищах, так как только в Рени через полтора месяца ничтожная часть из нас узнает о спасении полуроты Самоцвета и киевлян.

Восемь километров до немецкой колонии Ламсдорф идем часа три по объезженной и утрамбованной отходящими обозами дороге. Входим в Ламсдорф уже в темноте и голодные. Битком набиваем уступленную нам гвардейскими саперами школу. Саперы оставляют нам вшивую солому и сырые клецки. Из Одессы утешительные сведения: регулярных красных войск еще нет, и те, кто держались группами, понемногу прорываются на овидиопольскую дорогу. О полуроте Самоцвета никто ничего толком не знает.

Ужасная ночь в переполненной школе. Буквально, некуда поставить ногу среди наваленных друг на друга спящих тел. Чувствуется, как начинают ползать вши.

26-го января.

Морозное ясное утро. Не помню, кто распоряжается вывести полуроту на площадь и построить. Оказывается, всю ночь строевые начальники выпрашивали нас у директора. Полковник Бернацкий упорно отказывался. Подошел высокий, стройный полковник в темной бекеше. Ему скомандовали «на кра...ул!». Звякнули на морозе ложа трехлинеек. Поздоровался. Ответили по уставу и по-кадетски, проглатывая последний слог.

С 1917 года полковник Мамонтов не видел такого равнения штыков и не слышал такого ответа. Полковник сиял от удовольствия. Не мешкая, он перестроил колонну и повел ее из деревни степной дорогой. Как потом оказалось, полковник Мамонтов просто «умыкнул» кадетскую полуроту у директора корпуса и перехитрил других строевые начальников, имевших на нее виды. Стоило это нам лишних десяток верст по наезженным дорогам, а то и просто напрямик, через поле.

Поднялся довольно сильный встречный ветер с пургой, и мороз крепчал с каждым часом. Слава Богу, у всех были башлыки и перчатки. Мамонтов шел быстро, и 3-ий взвод еле поспевал. Есть, конечно, не было ничего, и по дороге не встретилось ни одного домика. Впрочем, младшие роты тоже ничего не ели. По крайней мере, их переход был короче и они ждали нас в следующей колонии, куда мы подошли еще засветло.

Директор стоял на площади перед школой. Недолгий разговор с Мамонтовым, и полковник Бернацкий получает обратно свою полуроту. Без всякого сомнения Мамонтов рассчитывал, что корпус будет уже дальше по овидиопольской дороге, и ему удастся сохранить строевую полуроту для себя.

Снова школа. На этот раз можно хоть разместиться и прилечь. Еще светло, и впереди целая ночь отдыха и, может быть, ужин. Немецкий староста, прислал муки и его помощники бегают по домам в поисках сала и яиц для Kadettenschule. Слава Богу, что, не дожидаясь сала, начали варить снова клецки, так как, чуть стемнело, Бернацкий поднимает своих кадет. По слухам, со стороны Одессы появились красные разъезды. Наших войск сзади нет, они все уже в Овидиополе, и никто не подумал прикрыть кадетский корпус. Выступаем с первой темнотой, прикрывая колонну сторожевыми охранениями, на которые уходят, почти целиком, наши два взвода. Нашей строевой полуротой командует подполковник Рогойский из кадра Полоцкого корпуса, 2-ая рота которого с 1915 года помещалась в актовом зале. Другие роты были разбиты по разным корпусам.

Уже со времен гетмана Полоцкая рота была влита целиком в Одесский корпус, но «полчане» продолжали считать себя «иностранцами», хотя понемногу сливались с хозяевами.

Боевой офицер Рогойский потерял на Великой войне левую руку. Он маленький, сухой и очень подвижный. Требует от нас, как от юнкеров.

Ночь морозная и лунная. Колонна двигается медленно из-за малышей. Оказывается, в Ламсдорфе они вооружились брошенными отступающими винтовками. Здесь и тяжелые берданки и французские гра и австрийские менлихеры.

Вчерашний день был для мальчиков страницей из Майн-Рида или Фенимора Купера. Сегодня же хочется есть, спать и, наверно, плакать. Берданка тяжелая вещь, и дорога понемногу усеивается брошенным оружием. Решено нарвать уши всем там, у регента Александра, за такой позор. Жуткая ночь. Тишину ее прерывает мягкий шорох шагов по утрамбованному снегу. Курить запрещено, хотя, из-за луны, степь видна на километры. Все время приходится убавлять шаг. Полковник Бернацкий сбросил последние вещи с нашей единственной подводы. Она наполнена маленькими до отказа.

Сам он идет в середине колонны, между 3-ей и 4-ой ротами. Мы, 3-ий взвод, сзади и в охранении на флангах. Там сугробы и трудно идти. Ночь длинная, бесконечная. К утру зашла луна. Привала делать нельзя, а вдруг маленькие не встанут. Солнце заходит в январе в пять. В Овидиополь мы пришли к десяти. Шли мы безостановочно семнадцать часов. Только под утро колонна расстроилась, шли вперемешку. Сзади мы подбодряли и, что поделать, подгоняли смертельно уставших детей.

27-го января.

Овидиополь - маленький заштатный городок, наполовину еврейское местечко, наполовину рыбацкая слободка. Голые подольские холмы спускаются к берегу лимана, и он виден раньше, чем приютившийся на его берегу город.

Вот он, Днестровский лиман, за которым мы снова, может быть, еще сегодня найдем приют, тепло, безопасность! Невольно прибавляем шаг. Здесь когда-то дрались солдаты генерал-майора Суворова, ходили в атаку усатые, в конусообразных киверах, изюмские гусары. Аккерман означает по-турецки - белая крепость. Лиман искрится на морозном январском солнце - все эти дни солнечные и морозные. Другой бессарабский берег покрыт дымкой, и за девять верст едва различаешь старинную турецкую крепостную башню.

Опять школа: на этот раз тесная и невероятно загаженная. Ее нам снова уступили, с руганью, гвардейские саперы. Мы уже знаем, что их командир, полковник Стессель, нам протежирует.

Опять клецки, и опять в самом небольшом количестве. Кажется, по кусочку хлеба и сала. Городок забит беженцами и войсками, и буквально все, что в нем было съестного, съедено. Достать можно еще кое-что за вещи и за «николаевские». Но мы вообще боимся отойти от школы, чтобы не пропустить выступления. Полковник Бернацкий уже выехал на тот берег к румынам, и очень возможно, что еще сегодня вечером мы перейдем лиман. Нам уже все завидуют, так как по слухам с переходом боевых частей не все еще налажено. Отношение к кадетам даже неприязненное.

В Овидиополе кое-как налаживается командование. Во главе становится генерал Васильев, а отдельными частями командуют полковники Стессель, Алексеев и, знакомый нам, Мамонтов. В сторону Одессы посланы разъезды и заставы. Район Овидиополя окончательно отрезан от Бредова, так как красные уже в Тирасполе на Днестре. Таково общее положение, но мы, самое позднее, завтра будем в спокойной и сытой Бесарабии. Вернувшийся к вечеру полковник Бернацкий это подтверждает.

Выступление завтра утром, 28-го января. Общее оживление в школе. Слава Богу, вырвались, не то что погибшая полурота полковника Самоцвета. Кое-как спим вповалку на мокром от талого снега полу.

28-го января.

Утром сдаем наши новенькие винтовки в комендатуру. Как-то жалко с ними расставаться. Принимающие еле скрывают раздражение – смотрят презрительно. - Кадеты все-таки «словчили». Как ни странно, никто не думает о шестистах мальчуганах, которые, собственно, и составляют корпус на девять десятых.

Строимся по-прежнему. 1-ый взвод впереди колонны, 3-ий сзади. Директора нет: он снова в Аккермане.

Спускаемся кривыми не мощеными улицами к лиману. Он сверкает и искрится, чуть запорошенный снегом. Далеко, далеко виден другой берег и турецкая башня. Все в легком тумане. На льду разворачиваемся во взводные колонны в шахматном порядке. Но январский лед крепок и предосторожность излишняя. Идем, как по паркету. Мы не одни. Справа и слева едут какие-то повозки, идут отдельные люди в штатском, или в военном, но без погон. Это - «иностранцы», то есть те, у кого оказался случайно какой-нибудь паспорт, доказывающий, что владелец его родился в Риге, или Царстве Польском, или просто люди с золотом или фунтами, которые заменяют им въездную визу в Румынское Королевство.

Понемногу вырисовываются дома Аккермана, спускающиеся с крутого берега к воде. Крепость, похожая на картинки из суворовских войн, черные точки - люди внизу, на льду. Должно быть, чиновники, посланные нам навстречу.

До башни осталось не больше версты. Черные человечки машут руками. Над крепостной стеной взвивается дымок, и знакомый уже визжащий звук приближающегося снаряда режет воздух. Вправо от колонны, совсем близко от 1-го взвода резкий разрыв! Столб воды и осколков льда. Крики. Паника. Лед поблизости начинает колоться от тяжести людей. Кто-то из офицеров скомандовал - Назад! Бегом! Отходим беспорядочно. Там, где разорвался снаряд, бьется в проруби лошадь, кровеня воду и лед. Сани, в которые она была запряжена, тоже наполовину в проруби. Кое-кто из первовзводников начинает разгружать сани, несмотря на грозно трескающийся лед. Кто-то плачет. Кричат. Может быть, румыны снова будут стрелять? Нет! Снаряд только предупредительный. Нужды нет, что он попал в пяти саженях от передних саней обоза и совсем близко от нашего 1-го взвода. Идем обратно. Конечно, это ошибка. Директор вернется, и все объяснит. Румыны, должно быть, при виде нашей колонны и обоза беженцев, просто решили, что это весь Овидиополский гарнизон. Шестнадцать верст ледяного паркета. Голодные, продрогшие, но еще не унывающие, мы снова в Овидиополе. На этот раз, школу нам вернули почти с боем и с личным вмешательством генерала Васильева. Уж не помню, что мы в этот день ели. Вообще, вот уже трое суток, как мы почти не едим. За все время несколько сырых клецок, кусочек сала и пустой кипяток. Начинают серьезно заедать вши. Они отвратительно заметны на черных шинелях младших рот. Полковник Бернацкий возвращается к темноте. Он заметно сдал. Похудевшее, бледное лицо его, как всегда гладко выбрито. Мы начинаем любить нашего суховатого и сдержанного директора. Это ошибка! Нас завтра примут в Аккерман. Опять ночь на каменном мокром полу.

29-ое января.

Сегодня лиман закрыт пеленой тумана, и турецкой башни не видно. Идем медленнее, чем вчера, и одни. Беженского обоза, как будто, нет. На пол дороге встречаем длинную процессию обезоруженных солдат. Кое-кто несет седла. Их много: несколько сот. Это «украинский» отряд атамана Струка, нашего «союзника». Он пытался прорваться за Тирасполь, но был прижат у Маяков к Днестру и перешел в Бесарабию. Румыны его разоружили и сегодня гонят обратно на горькую российскую землю, без оружия и без лошадей.

У нас споры: имеют ли право румыны не принимать к себе боевые части, находящияся в затруднительном положении? Вот ведь швейцарцы принимали всю армию Бурбаки в семьдесят первом году! К тому же существует на этот счет Гаагская конвенция. Встреча со струковцами несколько понизила настроение.

 Вот вчерашняя лошадь. Она вмерзла в лед всей задней частью корпуса и возвышается сегодня над гладью лимана чудовищной черной статуей в роде коней Аничкова моста.

Туман густеет, и день клонится к вечеру. Вот она турецкая башня, совсем близко, как корабль, выплывающий из тумана. И улица спускающаяся прямо к воде. Деревянная пристань - баркас, вмерзшая в лед. Люди в черной незнакомой форме с зелеными петлицами - румынские таможенные чиновники - плохо одетые солдаты с австрийскими винтовками в остроконечных молдаванских шапках.

Мы совсем у пристани, и, Боже! какое чудо! Молодые барышни, чистенькие, румяные, раздают бутерброды, молоко, даже вино. Все любезны. И барышни, и офицеры, и таможные чиновники. Расспрашивают, утешают, ужасаются нашим несчастьям.

Нужно заявить об имеющихся на руках «николаевских», так как они ходят в Бесарабии наравне с румынскими леями. У нас их, конечно, нет. Таможенные формальности сводятся к минимуму. Вечереет, и вдруг сзади в тумане привидениями, как из небытия, вырисовываются густые, молчаливые колонны... Овидиопольский гарнизон. Как потом выяснилось, люди двинулись за нами самотеком. Сначала по одиночке, потом маленькими группами, наконец, нестройными густыми толпами. Растерявшийся штаб последовал за войсками. На льду лимана удалось остановить уходящих и привести толпы в порядок. Но не могло быть речи о возвращении в Овидиополь, тем более, что за войсками потянулись бесконечные беженские обозы.

Вот они стоят сзади нас потерявшие душу солдаты еще три месяца назад, казалось, победоносной армии.

Румыны их не пропустят... нас они погубят.

Но уже совсем темнеет и молчаливая масса растворяется в синеющем тумане.

Вот он Аккерман, крутые улицы ведут вверх. Приветствуют по-русски - Здравствуйте, кадеты! Добро пожаловать! Румынские пехотинцы кого-то разгоняют, кого-то бьют прикладами. Слышны крики. Нас ведут в местную женскую гимназию. Светло, тепло, радостно! Только серые колонны в сером тумане стоят перед глазами.

Располагаемся на паркетном полу в жарко натопленных классах. В первый раз за четыре дня снимаем обувь с растертых в кровь ног. Опять бутерброды с сыром и колбасой, молоко, вино, улыбки, пожелания. Боже! Как хорошо! Только что же там, на лиманском льду, может быть, их тоже впустили? И зачем солдаты разгоняли прикладами публику? Впрочем, бесполезно об этом думать. Четыре кошмарных дня позади, и мы выдержали их с честью. У нас нет даже отставших. Засыпаем свинцовым сном и паркет кажется мягче перины. Час ночи. Лампы в классах потушены, и только из освещенных коридоров проникает свет через застекленные двери. Страшный шум и голоса в коридоре. И вдруг взволнованный голос полковника Бернацкого. Он говорит громко по-французски. Начинаю, еще ошалевший от тяжелого сна, разбирать короткие, резкие фразы директора.

- Весь цивилизованный мир завтра узнает. - Несмываемый позор Румынской Королевской армии! Ни с чем несравнимое зверство!

Отвечают директору тихим голосом что-то. По коридорам гремят кованные ботинки солдат. Вот и наша дверь отворяется. Остроконечные молдавские шапки солдат

- Русски! Айда, напой!

Неужели нас гонят? Не может быть! Между тем, голос директора удаляется. Его, повидимому, уводят силой. Солдаты будят пинками еще не проснувшихся. Напой! Входит офицер с перекошенным бледным лицом. Дрожащими руками раздает сигареты. По-французски - вам нужно уходить, так приказано. - Из классов, где размещены маленькие, слышен плач. - Боже мой, Боже мой! - стонет офицер - берите, берите! - тянет портсигар, - вам нужно уходить! - Наших офицеров нет. Их, как оказалось, арестовали и уже вывели на лед.

Уходить куда? В Овидиополь? А кто в Овидиополе? Может быть большевики; ведь вчера овидиополький гарнизон стоял за нами молчаливой колонной в синем тумане. Царит какое-то безразличное оцепенение. - Айда! Напой! Вдруг разрешают остаться до утра, до света. Кто-то пожалел, может быть, дрожащий лейтенант с портсигаром.

Многие засыпают тут же. Теперь наш фельдфебель, Николай Тарасенко, отвечает за шестьсот детей. Тарасенко и «генерал» пятнадцатого выпуска Лампси. Нужно хоть не растерять малышей на льду, не дать им лечь и замерзнуть.

Чуть сереет восток, когда нас выводят на лед. Солдаты со всех сторон, чтобы никто не остался. Десятилетние первоклассники так опасны для внутреннего спокойствия Румынского королевства! Снова лед и сырой туман. Девять верст лимана в четвертый раз!

30-ое января.

Овидиополь еще в руках белых. Все наши офицеры на лицо, кроме инспектора классов, полковника N. . Как оказалось потом, он сунул румынскому солдату серебряный рубль. Тот толкнул его в темноту вместе с женой. Одесские кадеты никогда не простят полковнику N. этой ночи, и отъезд «к Врангелю» двух групп в мае 1920 года из Югославии будет в очень большой мере результатом отношений, сложившихся между полковником N. и кадетами 1-ой полуроты.

Полная неудача перехода в Бесарабию подхлестнула энергию овидиопольского командования.

По городу ходят всевозможные слухи: Идем к морю и уходим на рыбачьих баркасах. - Деникин шлет миноносцы и пароходы к устью Днестра. - Идем снова на Одессу и там будем грузиться.

Мы опять, каким-то чудом, в школе. Зато, на этот раз полковник Бернацкий отдает свою строевую роту военному командованию. Не желающие могут оставаться с младшими ротами. Таких очень мало.

Полуроту принимает окончательно подполковник Рогойский. С нами идет капитан Реммерт, воспитатель из младших рот из кадра Суворовского корпуса и тоже, как и Рогойский, боевой офицер Великой войны. Капитан Зиневич и чиновник Сидоров следуют их примеру. Отец одного из третьевзводников, кавалерийский полковник Фокин, просится к нам добровольцем. Итак, в полуроте пять офицеров и около шестидесяти кадет. Мы составляем роту в сводном батальоне полковника Стесселя. Выступление завтра утром. Направление неизвестное. Младшие роты Идут сзади и, должно быть, еще останутся в Овидиополе. Настроение приподнято-озлобленное. Есть нечего. Слава богу! Вчера вдоволь накормили аккерманские барышни, и удалось поспать несколько часов в тепле.

31-ое января.

Утром полковник Бернацкий с нами прощается. В первый раз у него на глазах слезы. Он прощается с нами навсегда, но мы этого не знаем. Мы все еще думаем, что идем отбивать Одессу, и что корпус двинется вслед за боевыми частями.

Полковник Бернацкий знает, что войска Васильева идут на север, в надежде пробиться у Тирасполя в направлении польской границы. Он знает, что мы идем навстречу смерти, и знает, что завтра его самого арестует Чека, так как он ведет младшие роты по одесской дороге навстречу большевикам, чтобы попытаться умолить их пощадить детей.

Румыны предлагали ему остаться в Аккермане. Но полковник Бернацкий - старый русский офицер. На его совести шестьсот мальчиков, голодных и усталых, которых его, полковника Бернацкого, роковая ошибка бросила на снежные дороги. Он постарается купить их спасение своей собственной сдачей.

Так и произошло первого февраля, когда полковник Бернацкий наткнулся на красные разъезды. Все офицеры и редкие, пошедшие с корпусом старшие кадеты были арестованы. Остальные вернулись в опустевшее и разграбленное здание корпуса. Кое-кто из дядек ими занялись, выклянчивая в красной комендатуре продовольствие. Мальчики, понемногу, рассасывались. Шли в беспризорные, даже в Красную армию, бежали летом к Врангелю через Днепр или морем на лодках. Полковника Бернацкого спас от смерти известный приказ Троцкого о пленных офицерах специальных войск. Ему предложили читать лекции красным курсантам. Отказ означал, конечно, смерть. Странно было требовать от этого человека, до конца исполнившего свой долг, никому, казалось, ненужное Донкихотство. Оно, однако, было нам нужно. В Сербии мы жестоко осудили нашего благородного директора. Молодость жестока и прямолинейна. Его сын, наш товарищ, милый Саша Бернацкий, застрелился в Белграде.

Мы поняли, что мы не идем на Одессу, и что младшие роты бросаются, когда, выйдя из города, повернули вслед остальным колоннам на север по тираспольской дороге.

Огромный обоз, медленно двигался на север, растянувшись на несколько верст. Редкие пехотные части шли пешком, как бы вкрапленные в эту нескончаемую ленту повозок и лошадей.

С генералом Васильевым уходило к северу, в надежде прорваться к Бредову, около десяти тысяч человек. Впереди шел броневой автомобиль и эскадрон павлоградских гусар, наша единственная конная часть. Из регулярных частей была знакомая уже нам гвардейская саперная рота с пулеметной командой и батальон немецких колонистов из под Николаева. Остальное состояло из наспех сколоченных отрядов и рот, командиры и организаторы которых спорили о том, кто кому должен подчиняться и оставались на деле самостоятельными. Беженский обоз с самого начала обременял колонну. Николаевская государственная стража эвакуировалась с женами и детьми, с грамоффонами и канарейками, саперы везли с собой ненужное уже саперное имущество, гусарских подвод было больше, чем гусар в строю. С самого начала отряд генерала Васильева, громоздкий и медленный, был обречен на гибель. Генерал Васильев не был Корниловым и полковники Стессель, Мамонтов и Васильев не были Марковым, Дроздовским и Казановичем.

Достаточно было бы сбросить граммофоны и канареек, чтобы посадить, уже до похода замученную пехоту на подводы, как сделал Деникин после Медведовской, чтобы вдвое ускорить марш колонны и вдвое же увеличить количество бойцов.

Почти сразу за Овидиополем появились конные разъезды красных. Маячили на горизонте, стараясь не входить в боевое соприкосновение. Иногда все же пулемет броневика входил в дело, и гусары разворачивались впереди колонны. После полудня их разъезды везде: спереди, сзади и с восточной стороны. Только к западу, в сторону Днестра, их не видно. Отстать нельзя: зарубят. Кавалерия вообще не любит пленных, и тем более не любят их отдельные разъезды.

Часа в два, после короткой стычки с конной заставой, входим в большую немецкую колонию. Короткий привал, нечего и думать об еде: дома наглухо закрыты, а рыскать по дворам нет времени. Просто валимся на снег, чтобы хоть немного отдохнуть. Впереди еще слышны выстрелы, когда нас поднимают.

Идем дальше. Начинает смеркаться, и трудно становится идти по замерзшим ухабам дороги. Вот опять кончается короткий февральский день, шестой день наших неожиданных и невероятных приключений. Шесть суток почти без сна и еды. Сколько уже пройдено верст по ухабам и по льду? Сколько раз надежда сменялась отчаянием, а отчаяние надеждой? И сейчас новая надежда: догнать арьергарды Бредова. У Бредова двадцать тысяч бойцов с артиллерией. Темно. Время как-то теряет свой материальный смысл. Шорох шагов, металлический звук цепляющихся штыков, иногда ржание лошади и ровный, как морской прибой, стук колес по дороге. Говорят, что спать на ходу - только риторическое литературное выражение. Ничего подобного. Спать на ходу можно, и мы на ходу спали. Просыпались, наталкиваясь на передний ряд, когда колонна останавливалась. Снова засыпали. Но вот впереди, в черноте ночи - набат. Жутко и, кажется, близко бьет колокол. Колонна стоит; только слышен мотор броневика впереди.

Отряд генерала Васильева дошел до большого полурабочего поселка Беляева у водонапорной станции, обслуживающей Одессу. Население, по-видимому, призывается к сопротивлению. Неизвестно, есть ли там регулярные красные части. Впереди, в штабе спор, полковники требуют занятия села. Это даст ночлег и продовольствие. Стесняться нечего, так как поселок сам против нас выступает. Васильев колеблется, боясь сопротивления и потери времени. Нужно оторваться от противника, уйти от его разъездов, хотя бы ценою потерянной для отдыха ночи. Колонна сворачивает прямо в поле, без дороги, на северо-восток, чтобы обогнуть водокачку. Идем по замерзшим кукурузным полям, по кочкам. Опять идут часы без счета, отсчитываемые мерным шуршанием шагов. И опять сереет восток.

1-ое февраля.

Как ни странно, все наши в строю. Никто не отстал, не заблудился, не остался спать, стоя в кукурузном поле. К рассвету натыкаемся снова на тираспольскую дорогу. По бокам пустые кукурузные поля. Поискав, можно найти замерзшие кочаны гнилой кукурузы. Так приятно глотать на ходу: зерна твердеют от мороза, и их долго жуешь.

Нами никто не занимается. Обоза у нас нет. В отряде генерала Васильева человек человеку волк. Вот упал в обморок Володя Критский. Двое кадет его поддерживают у дороги, умоляя проходящие повозки с граммофонами и канарейками его подвезти хоть полчаса. Подвод двадцать прошло, пока кто-то не сжалился. А ведь Володя Критский носит винтовку, которая должна проложить путь к Бредову владельцам граммофонов. Привал у каких-то пустых хуторов. Хаты набиваются битком. После привала, мы не досчитываемся двух-трех кадет и... обоих офицеров Одесского корпуса.

Зато пристал к нам орловец Володя Григоросулло, мой друг и почти земляк. При гетмане мы были вместе с ним в Сумском корпусе, куда, как недавно в Одесский, стекалась российская кадетня в конце восемнадцатого года. На солдатской шинели у него черные с желтым кантом орловские погоны, на хороших сапогах - шпоры. Я его представил полковнику Рогойскому.

- В 1-ый взвод, поколебавшись из-за среднего роста, - лаконически ответил наш командир. Кстати, о росте. Когда нас еще совсем недавно разбивали по ранжиру, Скалон старший долго колебался между мной и Павлушкой Ланкау. Наконец, поставил его выше меня. Когда разбили по взводам, разделив арифметически первую шеренгу на четыре, он оказался левофланговым 2-го взвода, а я правофланговым 3-го. Он пошел в порт, а я к регенту Александру.

С нами идет несколько маленьких. Шестиклассник Николай Смородский ведет двух маленьких братьев. Он отдает им все, даже добытый в поле кочан мерзлой кукурузы.

И опять смеркается. Скрипят колеса, шуршат шаги, изредка ржут лошади. Ни деревень, ни людей не видно на мертвой русской земле. И красные разъезды нас сегодня не нашли. А вдруг проскочим мимо Тирасполя?

Вторую ночь спим на ходу. Не верится, что это возможно, что это не сон. Под утро опять хутора. Мы в середине колонны, и когда подходим к хатам, там уже все съедено. Утро солнечное и снова морозное - последние два дня потеплело, и небо затянулось тучами. Ночью капитан Зиневич и чиновник Сидоров отстали от колонны. Не хватает двух-трех кадет.

Скоро будет большой привал в какой-то немецкой колонии. Ведь мы идем без сна и пищи и почти без привалов сорок восемь часов. Растертые в кровь ноги даже не болят. Передвигаются автоматически, их очень трудно пустить в ход после привала, но зато так же трудно остановить.

2-ое февраля.

Часов десять-одинадцать утра. Голова колонны остановилась на бугре. Дальше чувствуется ложбина и крутой спуск. Впереди нас добровольцы отряда Шульгина. Они составляют, как мы, роту в батальоне Стесселя. С головы колонны приказ: добровольцев и кадет вперед. Бежим, спотыкаясь, как можем. Там внизу застучал пулемет. С пригорка видна большая опрятная деревня. Аккуратные красные четырехугольники черепичных крыш с уютным дымком труб. Слева искрится большое замерзшее озеро с крутым противоположным берегом.

Дорога с пригорка спускается прямо в улицу, на которой копошатся люди. Должно быть большевики с пулеметом, который стреляет навстречу колонне. На пригорке происходит что-то неописуемое: с криком, без строя, сбивая друг друга с ног, бросается отряд генерала Васильева к деревне, к крышам, к теплу, к дымкам из труб, к еде, ко сну! Пехотная застава красной дивизии Котовского вылетает из деревни, как пробка шампанского, бросая пулемет. К нему подбегает наш левофланговый Авраменко. Пулемет взят нами, кадетами. Полковник Рогойский остался сзади, не поспев за общей лавиной. Он уже нашел хату и старается раздобыть съедобное. Немцы-хозяева где-то попрятались, но никому в голову не приходит открыть башенную кладовую. Рекой входят обозы в колонию, разливаются по боковым улицам. Там где-то еще постреливают, но никто не обращает внимания на выстрелы, хотя, по всей вероятности, за выбитой заставой находятся значительные силы противника. Ведь мы на тираспольской дороге, и до Тирасполя не больше двадцати верст.

Собираемся в хате Рогойского. Закипает уже вода в котле для мамалыги. Ординарец от полковника Стесселя: передвинуть кадетскую роту на северо-восточную окраину Канделя, что против кладбища соседней колонии Зальц.

Итак, деревня у озера называется Кандель. Мы только что выиграли бой, правда, незначительный. У нас нет потерь, мы взяли пулемет, у нас варится мамалыга и в немецкой хате божественно тепло. Боже! Как трудно подниматься!

Идем по опустевшим улицам с кукурузной мукой в башлыках. Новая хата, тоже брошенная хозяевами на противоположном бугре лощины. За ней пустырь с оврагами и каменная ограда кладбища. Левее и ниже, ближе к озеру, обе колонии соприкасаются. Там слышны редкие выстрелы. Снова начинаем греть воду для мамалыги. Не знаю сколько проходит времени: пять минут, десять минут, может быть, полчаса. Вбегает офицер, что-то шепчет подполковнику Рогойскому. В ружье! Выходи! На воздухе выстрелы слышнее, и они становятся частыми. Вот затарахтел пулемет. Значит, кандельский бой не кончен.

С Рогойским значковый Росселевич и горнист Тер-Никогосов. Росселевич в настоящей кадетской форме с погонами 2-го корпуса. Синий значок с буквами О.К. на штыке. - В цепь! 1-ый взвод вправо от полковника, мы, З-ий, слева, со стороны озера.
 
Медленно, подравниваясь, двигаемся к кладбищенской стене. Впереди и левее нас перестрелка все усиливается. На замерзшем озере видна отступающая цепь. Жалко брошенной уже в котел мамалыги. У меня, слава Богу, остался полный башлык. Жую на ходу горьковатую желтую муку.

Перешли через овраг. Навстречу раненый из добровольческой роты. У него шея залита кровью. Кажется, что это аккуратный красный воротничок. - Дайте им, кадеты! - показывает в сторону кладбища. Начинают мяукать пули. Рогойский прибавляет шаг. Нужно скорее дойти до кладбищенской стены. Вот она, серая, аккуратная, немецкая. За ней строгие лютеранские кресты. 3а крестами, противоположная стена и на ней огоньки выстрелов.

- Беглый огонь! Увы команда звучит иронически. В среднем, у нас по четыре обоймы. Цокают пули о каменные кресты. Белыми брызгами летят каменные осколки. Отвечаем редким огнем, экономя обоймы. Все дело в том, кто первый пойдет в атаку. Если пойдут они, патроны нам понадобятся.

Влево от кладбища, в сторону озера наш фланг не защищен. Направо тоже никого нет. Впечатление, что мы одни у кладбищенской стены. А снова выстрелы, почти вровень с нашей цепью. - Полковник Фокин! Осветите левый фланг! Бородатый кавалерийский полковник бежит влево. С ним его сын, Шурка Фокин, маленький Авраменко, я и еще два-три кадета.

Дорога, идущая вдоль кладбищенской стены, переходит в мощеную улицу. Вот площадь с красной кирпичной киркой. С визгом разрывается на мостовой граната и роем несутся вдоль улицы осколки. Красные прямо перед нами и перпендикулярно нашей цепи у кладбищенской стены. Полковник Фокин посылает донесение в цепь. Слева мы обойдены и связи с добровольческой ротой нет. Одновременно со стороны поля появляется конница с пулеметной тачанкой.

Правый угол кладбища выходит в поле. Наш правый фланг «висит» на этом углу. Первовзводник Никольский пристроился с ручным пулеметом за углом. Бьет он очень метко и заставляет красных прятать головы за противоположную стену на всем участке правого фланга.

Когда появляется пулеметная тачанка, он вступает с ней в единоборство. Зато головы снова появляются на стене кладбища и огонь заметно усиливается. Никольский вскрикивает и бросает свой льюис. Правая кисть его мгновенно заливается кровью. На наше несчастье близко нет ни одного пулеметчика (а льюис - довольно сложная машинка). Замешательством пользуется красная тачанка. Быстро заезжая справа, она берет цепь под продольный огонь.

Где же наши пулеметы? Где гвардейские саперы со своими четырьмя максимами? Только что взятый нами максим без лент, унесенных красными и, кажется, без замка.

Рогойский решает отвести цепь до недавно пройденного оврага. Красные не дают оторваться. Цепь уходит под сильным и метким огнем. Впрочем, Рогойский задерживается несколько раз, отвечая залпами. Первым был убит Евгений Никитин (Ташкентского корпуса). Наповал. Потом почти одновременно смертельно ранен Григиросылло, и убит Клобуков. Росселевич, бледный, но спокойный, стоит во весь рост. Ротный значке на штыке - Росселевич! Снимите значке и спрячьте, он привлекает на нас весь огонь, - приказывает полковник Рогойский и наклоняется к Григороссуло. Но Володя хрипит предсмертным хрипом и из пробитой груди рекой льется кровь. Клобуков, высокий красивый мальчик, убит пулей в лоб.

Раненый в бедро Стойчев ковыляет слева с группой Фокина. У Никольского тяжелое ранение в кисть руки. Лицо его перекошено страданием, и каждый шаг, каждое движение даются ему ценою ужасных мучений.

Леонид Никитин ранен в щеку и строя не бросает. Слева красные обходят нас квартал за кварталом. Прямо, игра в кошки-мышки: кто скорее добежит до следующего угла и успеет встретить партнера винтовочным выстрелом. Исчез Тер-Никогосов, пройдя квартал ниже к озеру. Мы никогда больше не видели нашего горниста. Без всякого сомнения, он был убит нашими партнерами по игре в кошки-мышки.

У оврага, разделяющего колонну, снова вливаемся в цепь. Красные не подвигаются от кладбищенской стены, ограничиваясь сильным пулеметным огнем. В овраге кончается Григоросулло. Отсюда через полчаса мы перейдем в контратаку. Павлоградцы опрокинут красную конницу, которая угрожала нам справа, саперы, наконец, подведут свои пулеметы. Там, в Канделе, растолкают пинками ног в бок спящих свинцовым сном людей, на последних каплях бензина подъедет броневик и последнюю гранату выстрелит наша единственная пушка, которую больше не в силах тащить отощавшие лошади.

Постепенно, вошли в бой все боевые части генерала Васильева и к ночи дивизия Котовского была выбита из второй колонии, в направлении Тирасполя. В темноте мы растерялись, разбились на маленькие группы. Ночью, когда батальон полковника Стесселя отошел обратно на Кандель, с ним оказалось человек двадцать кадет с капитаном Реммертом и полковником Фокиным. Нам посчастливилось найти раненых Стойчева и Никольского, оставленных в начале боя в хате с мамалыгой; подполковник Рогойский где-то в сторожевом охранении с остальными за Зальцем. Говорят, что их забыли. Что ж, подождем до утра!

Начинаем в третий раз варить мамалыгу. Офицер от полковника Стесселя - шепчется с капитаном Реммертом. У Реммерта на лице отчаяние,

- Скажите им сами, капитан, а то мне не поверят,

- Господа, - повышает голос капитан, - сегодня мы дрались с дивизией Котовского и выбили ее из колонии в сторону Тирасполя. Но у нас нет больше патронов, и даже броневик придется бросить. Командующий отрядом не решается бросить беженский обоз, т.е., попросту, сбросить с подвод беженский хлам. Так мы все погибнем. Полковник Стессель решил пробиваться один. Сегодня ночью, сейчас, мы перейдем озеро, дойдем до Днестра и будем пробиваться вдоль границы. Полковник Стессель приказал мне вас найти и привести. Он тоже кадет и я кадет. Вы сегодня целый час сдерживали всю дивизию Котовского, бросить вас полковник не может. За вашей заставой в Зальце уже послано.

Капитан Реммерт волнуется:

- А наши раненые?

- Раненых возьмем на повозки, даю вам слово, за полковника Стесселя.

Итак, какая ночь, по счету? Восьмая. Значит снова идти. Бесшумно собирается отряд полковника Стесселя на темных улицах мирной немецкой колонии Кандель. Немногочисленные подводы нагружаются ранеными в сегодняшнем бою. Вот Стойчев и Никольский. Оба примостились, сидя на борту военного фургона, загруженного тяжело ранеными, как дровами, вповалку. Откуда-то снизу, слышны стоны. Двигаемся влево вниз к озеру, перпендикулярно тираспольской дороге. Из боковых улиц выходят одновременно с нами другие колонны и обоз. Повидимому, весь отряд генерала Васильева следует примеру полковника Стесселя. Как-то легче на душе, хотя ясно, что завтра утром Котовский, не найдя перед собой белых, бросится за нами.. По человечески, полковник Стессель не мог не рассчитывать пройти незамеченным и, во всяком случая, не наткнуться на главные силы красных, прикованных к Канделю. По своему, он прав, так как, сбрось генерал Васильев беженские граммофоны с подвод, как требовал полковник Стессель, мы двигались бы быстрее, и наша пехота была бы боеспособнее.

Как оказалось, наше сопротивление у кладбищенской стены и на овраге буквально спасло сегодня отряд. Понадобилось больше часа, чтобы поднять заснувших людей или оторвать их от еды.

Восьмая ночь, пожалуй, самая страшная изо всех. Трудно было подняться на крутой противоположный берег. Повозки долго искали подъема. Морозно и туманно. Голая снежная степь. В тумане луна. Уже без строя, кое-как, длинной цепью идут люди на запад. Сам не знаю, как я очутился на облучке саперного фургона. Нужно не заснуть, чтобы не свалиться под колесо. Нужно не заснуть, чтобы не уронить винтовку. Раненые стонут. В груде тел, наверно, есть уже трупы. Лежат друг на друге. Сестра в английской шинели что-то говорит тихим, ласковым женским голосом. Говорит безостановочно одни и те же слова. Утешает, обещает: - вот сейчас деревня, еще верста. - Потерпите, сейчас будет тепло, и вас перевяжут.

Потом, не помню как, я в нашем строю. Нас человек пятнадцать с Реммертом. Полковника Рогойского нет, хотя офицер Стесселя исполнил свое обещание: наша застава в Зальце была снята. Говорят, что он уже по эту сторону озера остановился отдохнуть: - Идите, не ждите меня, - приказал он бывшим с ним кадет, - догоняйте роту.

Он остался сидеть с краю дороги, наш маленький однорукий командир. С ним остался шестиклассник Платон. Больше мы их никогда не видели. Нельзя было останавливаться в эту страшную ночь, на двадцатиградусном морозе. Ведь это была восьмая ночь без сна и восьмые сутки без пищи! Нашелся Бурковский. Появился вдруг из тумана... на неоседланной лошади. Он знаменитый «ловчила», все время что-то жевал на походе, но найти лошадь, когда сам командир отряда идет пешком - это сверх искусства. Даже смеемся. Бурковский как всегда, жует. У меня еще полный башлык сырой мамалыги. Вот сварим ее в деревне. Ведь какая-то деревня нам все-таки встретится!

3-е февраля.

Утром деревня. Большая, грязная и неприветливая. Мужики - молдаване - смотрят угрюмо. Враги. Слава Богу, для них отряд генерала Васильева еще грозная сила. Конечно, и ничего у них нет. В нашей хате нашлось все-таки по куску вареной мамалыги без соли. Деревня на Днестре. Значит, граница. Было ясно с того момента, когда весь отряд пошел за Стесселем, что прорвать тираспольскую пробку не удастся. Остается попытаться еще раз перейти в Бесарабию.

Вот крутой берег и белая лента замерзшей реки, сажень восемнадцать. За ней покрытые кустарником заливные луга правого берега - плавни. Мы уже все в сборе, человек сорок строевой роты, несколько малышей и раненые. Стойиев ранен в бедро. Командование принял капитан Реммерт. Его раньше в корпусе недолюбливали по неизвестной причине. Вероятно, пришло это из Суворовского корпуса вместе с ним. Теперь он наш, совсем наш. Вчера в бою он оставался, все время стоя в цепи, спокойный, хладнокровный, участливый. Сегодня он собирает нас, как курица цыплят. Завтра, если будет нужно, он, не задумываясь, пойдет первым на смерть, чтобы постараться спасти хоть кого-нибудь из нас... или первым снимет с себя погоны, чтобы смыть с нас этот позор. Мы все это инстинктивно чувствуем.

На берегу весь отряд Васильева. Повозки брошены в молдаванской деревне или ищут дорогу к реке. Пять-шесть тысяч человек. Часть беженцев, осталась, повидимому, в Канделе или ночью ушла обратно в Одессу. Здесь почти одни военные. Все вооружены. Все голодные, замученные, затравленные и на последней грани отчаяния. Впереди, за Днестром Бесарабия, обетованная земля. На этой земле румыны, которые четыре дня тому назад выгнали нас из Аккермана. Примут ли они нас сегодня? Сзади разъезды Котовского должны быть уже совсем близко на сытых лошадях. Нет румыны нас не принимают. Вот напротив, в плавнях, в голом кустарнике, за кочками, их застава: человек шесть с пулеметом на салазках. Если бы они нас принимали, заставе нечего было бы здесь делать.

С Реммертом говорит шепотом адъютант генерала Васильева. Наш капитан протестует, тоже шепотом. Слышно: - Вы сейчас единственная дисциплинированная часть! На вас вся надежда. - Только ради Бога, не стрелять!

Реммерт командует: - Разрядить винтовки - патроны в карман. - Это для тех, кто пожалел расстрелять обойму в вечерней контратаке. - В цепь! - Понимаем и повинуемся. - Цепь в перед! Скатываемся с крутого берега на лед.

Пулемета не видно и, временно, мы в мертвом пространстве. Быстро двигаемся по льду, и вдруг наш берег кричит одним диким криком, облегчающее: - Аах!.. Румынская застава уходит в плавни бегом, таща салазки с пулеметом.

Берег бросается за нами на лед. Бегут, спотыкаясь, толкая друг друга, выходят на низкий бессарабский берег, идут дальше в глубь плавень, подальше от русского берега. Здесь замерзшие кочки, рытвины, ухабы.

Плавни на Днестре идут длинной полосой по правому берегу. Река перерезает их многочисленными рукавами и протоками, покрытыми льдом. Летом, заливные луга и, наверное, славная охота. Добираемся до большой поляны: кто-то продолжает распоряжаться, так как остатки отряда выстраиваются в тесное каре. Винтовки приказано составить в козлы. Говорят, что генерал Васильев отправился на переговоры. Нужно ждать. Временно, мы в безопасности на бессарабской территории. Откуда-то подходят остатки обоза и саперы дают нам по куску сахара и по кусочку сала, величиной в тот же сахарный кусок. Разводим даже костры, стараясь не расстраивать каре. Слава Богу, теплее, чем вчера. Теперь мы можем подсчитать наши потери. Вчера в бою у нас убито четыре человека, ранено трое. Ночью без вести пропал наш командир и еще один кадет. Раненые с нами. Непонятно, как может идти раненый на вылет в бедро Стойчев? Не досчитываемся уже трех-четырех человек. Никто толком не может сказать, были ли они вчера в бою или отстали в предыдущую ночь. Сейчас нас более сорока, не считая маленьких. Как ни странно, нет даже подавленности, несмотря на смертельную усталость и отчаянное положение. Молодой оптимизм иррационален и с фактами не считается.

Вот Кривошеин уже неделю твердит, что «трещат черепки, да не лопаются». Авось, не лопнут до конца. А когда же конец и какой конец? Это не интересно. Главное, конец обязательно будет, не может не быть. Снова будет тепло, сытно и спокойно. Каким образом? Не все ли равно, раз так должно быть!

Начинает смеркаться, когда приносится неожиданная, невероятная весть: румыны принимают отряд генерала Васильева. Нам не говорят, что румынский капитан, начальник участка и командир полевых жандармов в селе Раскаецы разрешили нам переночевать в нижней части села.

Генерал Васильев сказал ему прямо: - Если вы не разрешите, я застрелюсь здесь, на ваших глазах, а отряд вас сомнет и рассеется по Бесарабии. Румынский капитан испугался, конечно, второй части обещания генерала Васильева и немедленно потребовал по телефону подкрепления из Бендер. Отряд же пришлось впустить.

Двинулись по летней дороге, по замерзшим кочкам и колеям. Самый мучительный для ног переход. Все эти дни шли по ровному льду или по утрамбованной зимней дороге, не считая прогулки по кукурузным полям в первую ночь после Овидиополя. Идем быстро, спешим.

Еще в ноябре, уезжая из Белгорода, я переделал казенные английские «танки» в элегантные ботинки с квадратными носками. Сапожник меня предупреждал: кожа уж больно твердая, натирать будет. - Но не носить же мне было, действительно, солдатские ботинки в родном городе, где еще три года назад кадетский мундир приковывал взгляды местных гимназисток на благотворительных базарах и балах. Сейчас у меня ноги растерты до сплошных ран. По ровному месту идти не больно, но как только ступня подгибается в одну или другую сторону, ботинок начинает ерзать на изгибе, срывая запекшийся и сросшийся с носком струп. Я уже отстал от роты в ночь, когда мы свернули от водонапорной станции и еле нагнал ее на следующий день. Теперь боль прямо невыносимая. Идем час, два с половиной - три. Запахло кизяком, пошли по обе стороны дороги плетни, залаяли собаки. Вот она, бессарабская деревня, тепло, еда и сон.

По-видимому, все готово для приема, так как нас очень быстро разводят по квартирам. В нашей хате человек десять. Мужик молчаливый и у него, конечно, ничего нет. Но в моем башлыке кандельская мамалыга. Варим ее, спеша глотаем полусырую и вповалку бросаемся на земляной пол, на который хозяин бросил немного соломы.

4-ое февраля.

Проснулись как-то все сразу. Светло и солнце уже высоко. Что будет дальше? Кто-то пошел искать хату капитана Реммерта. Сразу вернулся. - Стреляют! Действительно, слышны выстрелы и даже пулеметные очереди. Кто стреляет? Кому же здесь стрелять, как не румынам? Значит. Но ответ сам вошел в хату, в виде двух румынских солдат: - Русски! Айда, напой! Солдаты немедленно выскакивают. По-видимому, боятся. Значит гонят. Кажется, черепки, в конце концов, треснут. Уже по улице вниз к Днестру, не обращая внимания на выстрелы, идут люди. Стреляют, кажется, для устрашения, выше голов. Во всяком случае таков, по-видимому, приказ, тем более что румынские солдаты еще бегают от хаты к хате: - Русски! Айда, напой! - Но есть любители поохотиться, которые стреляют по уходящим, как по мишени. Вот упал Михаил Трофимов. Около него остановился Росселевич. Трофимов встает. Он легко ранен в щеку и лицо залито кровью. Идем к плавням, инстинктивно восстанавливая строй. Все в сборе. Капитан Реммерт и полковник Фокин с нами. Раненые остались в Раскаецах. Слава Богу, может быть их пожалеют. Кругом идут без строя люди: солдаты, офицеры, беженцы. Многие уже без погон: идут сдаваться Котовскому. Кое-кто отдает нам патроны. У меня снова четыре обоймы в кармане.

Идем медленно. Реммерт что-то вдруг решает, собирает нас вокруг. - Господа, полковник Бернацкий успел послать из Аккермана телеграмму королеве Марии. Может быть, есть какой-нибудь результат. Во всяком случае, подождем. - Вот мы все на маленьком островке, покрытом кустарником. Прилегли, на солнце тепло. Собираем по карманам табачную пыль.

Мимо проходят люди с потухшими, безучастными лицами. Сдаваться Котовскому. Им хорошо говорить. Сорвали погоны, бросили кокарду, а на нас кадетские галунные мундиры и почти на всех кадетские фуражки. На сером фоне солдат Васильева мы одеты, как опереточные фигуранты. О сдаче не может быть разговора. Если нас не примут, на что, собственно никто не надеется, с наступлением темноты мы сами двинемся на север по замерзшему руслу Днестра. Пока же можно отдохнуть и даже поспать. Приняли решение и даже повеселели. Кривошеин опять начинает говорить о «черепках». Сидим, покуриваем, ждем. Чего? Должно быть ждем чуда. Ведь не может же быть, чтобы его не было. Вот мы на островке, среди замерзшей реки. Сзади Раскаецы и румыны, - айда! напой! - Впереди Котовский, которому идут сдаваться люди, снявшие погоны с серых шинелей.

Чудо пришло в лице генерала Васильева. Старый русский офицер шел всеми оставленный, задумчивый, уже не от мира сего, - он застрелился на следующий день в плавнях - только что румыны предложили ему остаться в Раскаецах. Предложили жизнь, но предложили ее ему, одному. Старый русский офицер, которому не хватило сердца сбросить с подвод беженские граммофоны, пошел спокойно умирать в плавни. Румыны не только предложили ему остаться в Раскаецах, но и сказали, что по всей границе есть распоряжение о принятии на бессарабскую территорию Одесского кадетского корпуса. Распоряжение, увы, запоздавшее. Телеграмма не застала внучку Александра Второго в Бухаресте. Королева была в Карпатах, в замке Синайя. Генерал Васильев искал кадет, которые ждали чуда.

Никогда, должно быть, в своей жизни капитан Реммерт не задавал такого трагически глупого вопроса, который он задал подошедшему генералу. Мы все встали. - Ваше превосходительство, что прикажете делать с кадетами? - Сейчас, - ответил шедший умирать старый генерал: - Здравствуйте, кадеты! - Здравия желаем вашему превосходительству! - По всей границе румыны имеют приказ из Бухареста о вашем принятии. Свяжитесь немедленно с румынами, капитан, и ведите ваших мальчиков. - Спасибо за Кандель, кадеты! - Рады стараться, ваше превосходительство!

Это происходило на маленьком острове в днестровских плавнях между генералом, шедшим на смерть и подростками, одетыми в опереточные мундиры. Если бы генерал сказал: « Идите атаковать Котовского,» фельдфебель Тарасенко скомандовал бы: «Становись, равняйсь, смирно!» Но генерал приказал связаться с румынами. - Прощайте, кадеты!  Желаю вам счастья! - Покорнейше благодарим, ваше превосходительство!

Генерал отвернулся и пошел дальше, ближе к своей смерти. На глазах у него были слезы.

Послали трех. Помню, что среди них был суворовец Новицкий, хорошо говоривший по-немецки и, кажется, моряк Расташинский. До Раскаец не больше полутора версты. День начинал потухать, и туман заволакивал плавни. Оттуда иногда доносились крики и выстрелы. Становилось холодно. Вот показались румыны. Пять-шесть солдат. Идут боязливо, опаской. Капитан Реммерт приказывает бросить винтовки в кусты. Исполняем. Подходят. - Элевы? - Элевы, элевы, - подтверждает полковник Фокин. - Элевы и профессори. - Румынский сержант расстегивает шинель полковника и спокойно снимает с пуговицы кителя золотую цепочку, за цепочкой лезут из кармана золотые же часы. Полковник, слава Богу, не протестует, а у нас ничего нет, в чем румыны быстро убеждаются. Кое-как стараемся понять друг друга, но уже ясно, что они тоже знают о распоряжении из Бухареста. Угрожающе кивают в сторону кустов, где свалены наши винтовки, мы отрицательно трясем головами: - Не бойтесь, мы не воспользуемся!

Проходит час, и вот на льду реки Новицкий с товарищами издали машут нам успокаивающе руками.

- Да, нас принимают. Мы должны сейчас же засветло войти в деревню, где нам уже приготовлены хаты. Стойчев и Никольский там. Их, слава Богу, не тронули. В Раскаецах сейчас канадский консул. Ждут итальянского. Может быть, примут тех, кто еще не успел сдаться.

- Становись! Равняйсь! - Тарасенко строит нас не для того, чтобы атаковать пехоту Котовского, а чтобы вести нас к регенту Александру.

 - Смир...но! На пра...во! Правое плечо вперед, шагом... марш!

По днестровскому льду идут остатки Одесского корпуса. Спотыкаются, стараясь держать равнение. Кажется, это, действительно, последние уже силы или, может быть, это только потому, что идем не на Котовского, а к регенту Александру, у которого будет тепло и сытно, не нужно будет ходить морозными ночами по кукурузным полям и умирать в овраге, между двумя мирными немецкими колониями с черепичными красными крышами. Может быть, для Котовского сил хватило бы, как их хватило позавчера!

Торжественный, слышный только мертвым марш гремит в сером зимнем небе. Его слышат мертвецы полтавского братского кургана и суворовские мушкетеры в забытых могилах Адды и в снегах альпийских ущелий, слышат солдаты Бородина и стрелки, спящие в карпатских проходах. Вся Русская армия незримо провожает сорок скромных русских мальчиков к регенту Александру. А навстречу мальчикам, за поворотом реки леденящая душу процессия. Впереди, сестра с флагом Красного Креста. За ней медленно, молча, с забинтованными кое-как головами, руками, ногами, опираясь на палку или на плечо соседа, подпрыгивая, подскакивая, волочась по льду... раненые отряда генерала Васильева.

Сколько их? Сто? Двести? Во всяком случае много. Румыны их выгнали. Всех, кто мог ходить, прыгать, ползать. А сзади, в сотне шагов от страшной колонны, шикарный городской экипаж. Гвардейский солдат в красных погонах держит вожжи. В экипаже две элегантные дамы. В шляпках, в мехах. Спокойные, как на прогулке на Острова. Как только три года назад.

Две русские дамы в шляпках и мехах спокойно едут навстречу поруганию и смерти, потому что больше ничего не осталось. Осталось только умереть. И две русские молодые женщины ехали на смерть в шляпках и мехах, ехали, как дамы. А впереди шла третья русская женщина с каменным лицом подвижницы и с флагом Красного Креста на палке.
 

Евгений Яконовский
(Париж – 1952 г.)

Деталі

08 грудня 2010

Деталі

30 листопада 2010

  1951 року наш район прийняв на постійне проживання 428 сімей із Західної України. Від них роздільнянці дізнались, що бойки залишили рідні села не зі своєї волі. Але більше мало що розповідали. Через півстоліття інформація про масове переселення дуже скупа. Бо писали про неї рідко, випадково, переважно в газетах. Наукових досліджень й досі не проведено. Але нещодавно зроблено наукову розвідку. Вийшла книга Наталії Кляшторної "Акція-51. Останні свідки". Затим, кілька місяців тому, - ще одне видання цієї книги, доповнене. За жанром воно - інтерв'ю-дослідження, збагачене документами, фотографіями, віршами, навіть словником місцевої говірки. Книга дуже цікава і потрібна. Насамперед, молоді, яка виросла в родинах переселенців, бо в ній чимало написано про звичаї, традиції, інші надбання культури їхніх предків. На жаль, тираж видання маленький. Лише один примірник потрапив до Новоукраїнки, до родини Ярослава Михайловича Яслика. Книжка швидко стала популярною у селі, її передають з рук у руки, рекомендуючи обов'язково прочитати. Тому публікуємо фрагменти з неї.
   Текст цього газетного переказу складений з окремих висловів багатьох переселенців як послідовна розповідь. У дужках - назва села чи хутора, звідки виселили очевидця.
   Нагадаємо, що в Роздільнянський район переїхали з сіл Телешниця, Дашівка і Лобизва, усього -1172 особи. їх прийняли колгоспи імені Будьонного, імені Чапаєва, імені Інтернаціоналу.
 

    Чому нас зняли з рідного кореня? Тому, що села потрапили у смугу нового кордону між СРСР та Польщею. 1951 року держави уклали договір між собою про обмін ділянками територій. Союз уступав 480 кв. км Дрогобицької області, а Польща - таку ж за обсягом територію Люблінського воєводства.
    Але й раніше, у 1940-х, не було нам покою на кордоні. Спочатку евакуювали 1940-ого, потім 1948-ого року. Все життя ганяли з місця на місце (Панищів). Моя сестра свого першого сина народила у Тростянці. Туди нас виселили з Телешниці. Якось вона пішла до батьків у Телешницю, щоб побачити рідних, а дитину у Тростянці лишила. І тут саме ставлять кордон. Буквально на пару днів запізнилася. До сина її не пустили. Він залишився у сестри, Потім її син з сестрою опиняються ще далі - аж під німецьким кордоном. Ми дізналася про них тільки в 1949-ому році. їх невдовзі забрали до Канади. Тепер пише, що знає, чому без рідної матері виріс.
    Настав 1951-ий рік. Нам сказали, щоб за 800 метрів від тої границі і духу не було (Росохатий). До переїзду готували. Вчили дітей у школі писати заяву, що хочемо добровільно їхати (Вандрій). Люди їхати не хотіли. Тоді направили двох чоловіків з нашого села на Україну. Привезли вони з собою білий хліб і казали, що там добре жити. Забирали по одному молодому з кожної   сім'ї, щоб хати будували, як ми приїдемо (Бистрий). Плуг і передню телігу здав у колгосп, а задню закопав. А як нас виселили, не викопував нічого. Думав, що повернуся (Гошовець), Дідусеві, бабусі і брату-сироті наказали їхати в першому турі, а нам - у наступному, Сльози заливали очі (Коросно). Люди казали: в хороше місце насильно не вивозять - у хорошому місці люди самі поселяються (Михновець). Де птах виведеться, там і хоче жити. Як землю свою лишати? (Чорна). Перед тим, як лишити дім, наші люди всі кутки в ньому цілували і землю біля порогу (Кривка).
    Переселенцям надавали одноразову грошову допомогу: 700 рублів - на голову і по 250 руб-лів - на кожного члена сім'ї. Для порівняння: тоді корова коштувала 80-100, костюм з дорогої тканини - 50-60 рублів.
    На станції духовий оркестр зустрічав людей, як на свято (Гошовець). На кожну родину дава-ли піввагона або третину вагона. Худоба - окремо, люди - окремо (Бандрів). їхали, як під гіпнозом. Від горя не розуміли до кінця, що з нами роблять (Задвір'я.) Хто мав свій заготовлений ліс, тому дозволяли перевезти (Коросно). Мама їхала в іншому вагоні, де були корова і ялівка. На зупинках мама приносила нам молоко (Коросно).
    Дивлюся - зовсім інший край, жити тут я не хочу. Думаю собі: втечу з того поїзда, додому вернуся. Але мене спіймали під Києвом і все одно відправили (Літовищі). Наш дід вийшов у Котовську. Поїзд рушив, а він не встиг добігти. Діти плачуть, батьки хвилюються бо дід вже старий. Хто йому допоможе. Але на кожній станції було все організовано. Діда посадили у наступний поїзд, і так він нас знайшов (Скородний).
    Перед тим, як сюди привезли, місцевих людей зібрали, щоб вони нас прийняли так як належить, щоб з нас не знущалися. І ми про людей нічого поганого не можемо сказати (Скородний). Казали, що люди у степу стали щасливими, бо як нас привезли, то дощ пішов (Хміль). Мої брати вигодували коня з маленького. Усі дивувалися, як ми коня привезли з собою. А тут він ще й як пригодився! (Соколе).
    З усіма пожитками вивантажили просто на подвір'я до місцевих людей. Там жили до осені. А тоді взяли по квартирах, бо житло було не готове (Бистрий). Хат треба було набудувати багато. За одне літо не встигнути (Літовищі).
    Вирахували за нову мазанку 5 тисяч рублів з трудоднів у колгоспі. Виплачували десь років п'ять чи шість (Панищів). А за ті хати, котрі залишили на батьківщині, нам гроші заплатили. Правда, платили за будинки мало.
    Як приїхали - наділили городу 35 соток (Вільхівці). Сестра приїхала сюди після 5 класу. Пішла відразу на ферму, бо діти малі були, а тато на війні загинув (Скородний). Перший рік - страшна засуха. Наші корови звикли до зеленої паші, а тут один полин (Стебник).
    Не називали нас тут ні бойками, ні гуцулами. Як по-доброму - то переселенці. Але то колись було, тепер усі переженилися, всі свої (Соколі).
    Додому хотілося, в гори. Тато казав: мої предки там усі вмирали. Невже мені тут доведеться? У 1963-му батько помер. Уже в 1990-х мій син Іван поїхав у Нанову. Взяв звідти землі. Я принесла її на могилу батькові і кажу: ось Вам, тату, в тій хустині - земля наших предків (Нанова). Декотрі поверталися у Західну без дозволу. Втікали тому, що кожен звик до зеленого краю, людям було важко в полиновому степу (Бандрів). Дівчата мали один шанс - йти заміж за хлопця із Західної України, щоб можна було виїхати (Бистрий). Записався на курси водіїв, бо тільки так документи давали. Потім втік на Західну Україну (Бистрий).
     Вдома у нас земля була неврожайною. Родило тільки тоді, коли удобриш. Ми почали тут також удобрювати. Працювала в селі Валентина Чаусова агрономом. Вона перейняла наш досвід і отримала Зірку Героя (Коросно).
    В 1952 році вродило дуже. Заробили люди по 2-3 тонни пшениці. Бо наші люди працювали чорно, без вихідних, без відпусток (Панишів).
    Люди тут як люди, кривди нам не робили. Тільки як на Святий Вечір ми прийшли до церкви, місцеві навіть вітатися не вміли

так, як ми звикли на Різдво (Панишів). Мої правнучки тепер у степу не співають наших гірських пісень. Різдво, Паска - ті свята ще знають. Як народився хлопець, кидали у перший купіль молоток, а дівчина - ножиці. Нитку червону давали дитині на руку від лихого ока. Так було там, на Бойківшині. А тепер про це забули (Гошів). Я колись грав на весіллях на скрипці. Тепер так не грають, бо не вміють. Сьогодні розвага - карти, доміно. А воно не те. нема тої веселості, хоч люди значно багатші (Панишів).
    Сплив час. ми призвичаїлися до степу, до степовиків. Спочатку берегли свій звичай. Як запрошували на весілля, хлопці мали палиці, дівчата плели вінок. Молодий з дружбою мали букети за капелюхом. А теперь немає цього, тільки говоримо ше по-своєму. Однак, що приємно, на уроках праці вчать дітей розписувати писанки, як у нас колись писали. У 1950-х про це й мови не було. Музей є у школі. Там наш одяг, інструмент з Хревти. Наші діти знають про своє коріння (Хревт). У церкві співаємо так, як вдома, старослов'янською (Мочари).

Ярослав Михайлович ЯСЛИК (його родина переселена з Телешниці Сянної в Новоукраїнку):
    - Переїхали до Будьонівки, як тоді називалося село, 8 липня. З нами прибула також велика група односельців. Того спекотного дня раптом пішов дощ. Раділи з того і місцеві, і приїжджі. Літом сонце пекло без перепочинку, земля потріскалась, рідка трава на ній поруділа. "Ви привезли дощу". - казали будьонівці, зустрічаючи. «Дощ на дорогу - добра прикмета», - відказували телешенці.
    Згадую, як ще тоді, у молоді роки, туга часто стискала серце: там, вдома - рідні гори, потічки, а тут - чужий степ.
Нас прийняли добре. Ніхто ніколи не кривдив. А тільки допомагали один одному.

Марія Михайлівна ЧИЖОВСЬКА (родина переселена з Дашівки до Бецилового):
    - Спочатку я з братом Миколою приїхали до Бецилового, потім, за кілька місяців, сюди переселилася вся моя родина. А до цього ми з братом у складі бригади готували все необхідне для переселення. Будували житло для дашівців. Мешкали "на квартирі". Нас прийняла в свою хату жити Саша Чекерська, яка мала трьох маленьких дітей. Коли вся Дашівка приїхала до Бецилового, і люди розбирали по хатах нас, переселенців, Саша сказала: "Я Маріїних (тобто мою сім'ю) беру до себе". У неї прожили до входин у нову хату. Саші так полюбилися наша мама і я, що Чекерська попросила голову колгоспу Басса, надати нам найближчий до її хати переселенський дім. Голова виконав її прохання. Саші та її дітей вже немає на світі, а її онука ходить до мене як рідна людина і як соціальний працівник - допомагає по господарству. Користуючись нагодою, може, це треба було зробити раніше, але хочу передати велике спасибі усім нащадкам Олександри Чекерської від нашої родини за підтримку в ті нелегкі 1950-ті та наступні роки.
    Приїхали, спека - босою не можна ходити по землі, пече в ступні. В Дашівці мало не увесь рік босоніж. Тут довелося черевики носити.
    Спочатку все було не те. Я часто бачила один і той же сон про нашу криницю, плакала. І тепер, як бачу його, плачу. Корова Красуля, яку ми привезли, вже не привела теля, і її продали.
    Поступово призвичаювалися до нової землі, нових порядків. У Бециловому жили такі ж, як ми бідні, ми добре розуміли, підтримували один одного. Спекотного літа картопля погано вродила, на базарі коштувала дорого. Тому восени того ж 1951-ого року мій брат поїхав у Дашівку. Як він перетнув кордон, бо там вже була польська влада, не знаю, але наш посланепць викопав картоплю, яку ще тато з мамою посадили. Набрав, скільки міг, поїздом привіз на нову батьківщину. Це була така радість, все село приходило куштувати "западенську" картоплю.

Записав
Василь КУЛЬЧУК.
Газета "Вперед" №12 від 17 лютого 2010 року

Деталі

30 листопада 2010

  Каждое рождество мои мысли возвращаются далеко назад во времени, на мою родину в прекрасную долину Кучурган.

  В начале декабря было как обычно морозно и холодно. В это время острые ветры и ледяные метели проносились через долину, и снежные сугробы заметали окна и двери. Темнело очень рано. Часто снег шел целый день, и холмистая сельская местность накрывалась толстым одеялом, который блестел в солнечных лучах, словно тысяча алмазов и вся долина была похожа на сказочную страну. Я все еще очень хорошо помню, как красиво свисали с крыши сосульки. Зимние месяцы были для нас самым красивым временем года.

  Вечерами, когда наступали сумерки и только небольшой луч света шел из окна, на нем блестели самые красивые морозные узоры, красивее, чем смог бы нарисовать любой художник.

  В течении этой холодной зимы наш лиман, который мы называли "Nischda" был скован льдом. После полудня встречались, чтобы пойти покататься на льду. И в это время мы наблюдали, как солнце падает, как красный мяч, за горизонт, за замершим лиманом. Тогда взрослые говорили нам, детям "Посмотрите на это красное небо. Маленький Christchild уже печет маленькие пряники." Это радовало детей и они с нетерпением ждали сочельника.

  Уже перед Рождеством через все деревни на Черном море пролегла безмолвная печаль. Печаль, поскольку многие семьи были разлучены, многие были арестованы сталинской секретной полицией (ГПУ) и сосланы далеко в Россию, в Сибирь. Было очень тихо, потому что ни один церковный колокол не был слышан в этот сочельник. Церкви были закрыты и использовались как склады для хранения зерна.

  В те рождественские дни нас посетили некоторые из наших родственников. Наши бабушка с дедушкой по материнской линии, которые еще в 1932 году со своими детьми, в течении 24-х часов покинули свой дом и хозяйство потому что их признали кулаками (крупными землевладельцами). Это также случалось и с моей тётей Magdalene и её детьми. Все они встречали это Рождество далеко от дома и разлучённые с семьями.

  Для моей матери то Рождество было очень мучительным. Она очень беспокоилась о своих родственниках. Она даже не знала живы они или нет. Я часто замечала, как она тайком плакала.

  Так что тогда, в Selz была только наша небольшая семья, мои родители, моя сестра Amalie (родилась в 1934г.), мой младший брат Ewald (родился в 1939г), и я Emmi (родившаяся в 1929). Моя сестра Lina умерла двумя годами ранее в возрасте восьми лет.

  В годы детства, которые пришлись на время жизни в Советском Союзе, преобладали большие трудности.
 
  Перед Рождеством моя мать, в секрете от нас пошила из старых лоскутов платья и передники для наших кукол

  Мой отец был занят в своей мастерской, которую мы называли "Magazin". Там он мастерил для нас сани. Для нас, детей Рождество приближалось очень медленно. Из того что у нас было, мать пекла кексы с перечной мятой и весь дом пропахивался ими.

  Вечерами мы часто садились вместе с отцом и пели Рождественские песни. Тем не менее "Silent Night, Holy Night" не позволялось петь до сочельника.

  Наконец наступил сочельник.

  Как только стемнело, мы тихо сели вместе при свете свеч в маленькой гостиной и нетерпеливо ждали звуков колокольчиков Christchild ́a. Когда я стала чуть по старше, то тайно, на цыпочках, в холодную зимнюю ночь вышла из комнаты на улицу, с намереньем посмотреть, откуда будет идти Christchild. Бесконечное число звезд мерцало в темно-синем небе, а в дали я уже слышала звон колокольчиков. В конце нашей улицы я заметила загадочные фигуры, в свете фонаря который они несли – один был одет в белое, второй в черное. Они пробирались от одной стороны улицы к другой и скрывались в домах. Это мог быть только Christchild со своей свитой.

  Я быстро забежала назад в дом и все мы в предвкушении стали ждать. Вскоре в дверь постучали. Моя мать быстро вышла, что бы пригласить Christchild и передать ему подарки для нас детей.

  Когда Christchild появился в комнате, это выглядело для нас неожиданно ярко. С большими глазами и раскрытыми ртами мы смотрели на прекрасного Christchild ́a. Мы были абсолютно изумлены. Он был в длинном белом одеянии, а белокурые кудрявые волосы спадали на его плечи. Голову украшала золотая корона. Мы были полностью захвачены этим зрелищем.

  Christchild ́a сопровождали две девушки (лет по 15), которые так же были одеты в белое, они держали корзинку с подарками. С ними был "Pelzemikel", темная фигура с низким голосом. Мы были по-настоящему напуганы им. На нем была пушистая шкура, которая закрывала его с ног до головы. Он выглядел как настоящий, живой, страшный медведь. У него был березовый прут для плохих детей.

  Для начала, мы дети, должны были прочитать молитву или стихотворение. Потом Christchild спросил наших родителей, хорошо ли мы себя вели. С беспокойством и стучащим сердцем мы ждали, что ответят наши родители, но они хорошо отзывались о нас. Christchild вручил нам наши подарки и блюдо с мятными кексами. Мы поблагодарили его и пообещали, что и дальше будем себя хорошо вести. В заключении мой отец спел "Silent Night, Holy Night". После этого Christchild пошел дальше со своей свитой.

  Потом мой отец должен был прочитать вслух Рождественское Евангелие. Пока он делал это, мы дети не разворачивали наши подарки. После нашего первоначального волнения, когда мы разглядели наших кукол более внимательно, к нашему удивлению, это были наши старые куклы, но в новых платьях и передниках. Но все равно мы были рады. Глубокая любовь в нашей семье делала нас счастливыми и довольными.

  Таким было для нас рождество до 1941 года.

  После того как немецкие войска появились в нашей местности, началось возрождение жизни в наших деревнях. Люди чувствовали себя освобожденными. Те, кто выжил в ссылке, возвращались в нашу деревню, вернулась так же и моя бабушка, одна, без мужа и детей, а так же моя дорогая подруга Maria Bartle с семьей.

  Сначала христиане обновили церковь и снова превратили ее в Дом Божий, чтобы провести воскресную мессу. В рождественскую ночь, церковный хор исполнил мессу на латыни. В сочельник родственники и друзья были снова вместе. Это был праздник. Люди были счастливы. Еды было в достатке. Сочельник снова стал самым праздничным вечером в году.

  Когда колокола призвали на сочельник, все семьи пошли в церковь. После полуночной мессы верующие не расходились с большой площади перед церковью. Они радостно обнимали друг друга и желали счастливых праздников. Казалось, что необъяснимый мир лежал над деревней, несмотря на военное время. Все это так явно стоит в моей памяти, что кажется как будто это вчера.

  После встречи Рождества, моя подруга Maria и я обменялись подарками. Потом она проводила меня домой. Это была ясная, звездная ночь, ярко светила луна. Снег хрустел под ногами. Мы разговаривали и много смеялись и с трудом заметили что мы уже несколько раз прошли мимо своих домов. Мы никак не могли расстаться друг с другом в этот прекрасный вечер.

 

Emmi Kubera(Keller)

Декабрь 1998 года.

Перевод на русский язык serge1141

Деталі

30 листопада 2010

  1992  год:.август, жарко. Одесса, штаб 17  воздушной армии. Два золотых места для выпускника ВВАТУ специализация Су 17  М2. - Буялык или Лиманское, выбрал Лиманское, почти море рядом. Автовокзал Черемушки, разбитый ЛАЗ, полтора часа езды.

  Центр пгт Лиманское. Первое впечатление "ну и жопа", внутренний голос а ты что ожидал увидеть ?

  Справа автовокзал, мини базар, бабушки с вином, прямо полуразрушенный монументальный католический костел, левее дорога в городок. Пошел левее, КПП, вещи оставил в "клопе золотом", встретились с другими васильковцами, один был с женой, прямо как в фильме "Офицеры". Выпили, много за встречу. Завтра представляться в полку.

  Утро. Зам по ИАС кличка Окурок, мал ростом, но видно сразу Голова. Оказывается тут М4р, две недели на переучивание.

  Лиман, пивная Левада, пиво холодное и не всегда свежее, познакомились с местными. На три дня процесс переучивания замер.

  Пошел искать квартиру, все- таки я женат, и жена должна приехать. Первая мысль, а зачем она тут ? Внутренний голос раньше думать надо было. Нашел, по Чкалова, на второй день выгнали, разные мы люди оказались с бабушкой, да и я не всегда был трезв. Первая дискотека, контакт с местными, ведро вина  за мировую, домой принесли. Утром проспал поезд из Киева, припер в Раздельную, на час позже. Жена была рада, теща ехидна - типа ну я же тебе дочка говорила ?. Теща в игноре, жене сказка про тяжелую службу. Переучивание затягивается, самолета еще в глаза не видел. Но быт налаживается. Вечером на  Панель, первые внебрачные связи. Пока все путем. Сдали экзамен. Увидел самолет. Первая тревога, совместил с вливанием  в эскадрилью. Домой привезли, жена вздохнула, я не выдыхал - опасно. Маршрут дом - базарчик (стаканчик винца) - столовая - построение - Довганич - стоянка - сека/храп.. обед. Топлива нет, обещают скоро дать. 5000 купонокарбованцев в следующий месяц трансформируются в пять копеек. Инфляция рвет голову.

  Жизнь продолжается. Первая зарплата, жена в недоумении, знала, что будет не очень - но что бы так ?!.

  Керосина по-прежнему нет. Борта не выкатываем из ангаров. Смысл? Одна сплошная предварительная.

  Уже друг из местных, вывел на военного пенсионера, уезжающего в Россию, квартира ! Пусть аренда, но уже не полдома в частном секторе. В ход пошли русские рубли, вся родня скинулась. Обмыли новоселье.

  Пошел абрикос, и то ли вино под него, то ли он под вино. Экскурсия на винзавод - очнулся дома. Благо воскресенье. В понедельник торжественно объявили о полетах, хоть что то !. Мой пошел на разведку погоды (мой первый выпуск борта), 40 минут бродил по ЦЗ вспоминая, закрыл лючок бака или нет. Оказалось, что закрыл. Профессионал ! Пачка сигарет за первый вылет, Георгиевич намекает на необходимость задержаться в кунге после полетов.

  Окончание смены, тягач водило, с первого раза борт не впихнул в ангар, попутно обматерил водителя, себя, водилу, водило: Примчался Георгиевич, по его словам я то же виноват в чем то, хотя моя мама больше, борт зашел как родной, эскадра встретила спиртом. Вот так становятся технарями. Домой вернулся за полночь. Вернее светало.

  Жена не спала, ждала мужа с полетов. Настоящая офицерская жена !

  Приехала теща, офицерская жена превратилась в дочь, и собственно говоря, впервые озвучила идею уехать вместе с мамой. Пожал плечами, пошел курить.

  До обеда на стоянке, после обеда на лиман, как же тут пьют, вечером ели раков. Жена завтра едет в Киев, говорит будет скучать и вернется. Верю. Проводил до автостанции, вернулся за полночь, по пути зашел на дискотеку, там была Лена, целовались, пили танцевали, в стороне кого то били, не вмешиваюсь,  а я с ними пил мировую.б) почти местный, в) рядом Лена, пока еще вменяемая, но оставлять нельзя. Звонил жене, скучает, я то же. Летаем, раз в неделю, радует, скоро на регламент в ТЭЧ. Вечером в ДК на дискотеку, а что с нас взять 19- 20 лет. Познакомились с автобатом из модулей. За содружество  родов войск!

  Потихоньку втянулись в офицерское житие-бытие, у соседей истребителей обнаружилось четыре человека с нашего выпуска, встретились, как сто лет не виделись. Наконец то выдурил у начвеща зимнюю куртку, справедливости ради говоря демисезонную дал вовремя, да и техничку правда белую, аргумент железный - говорит южный район жара, не будет парить. Как не пачкать не сказал.

  На второй день влез в гудрон, расстроился. В отсутствии полетов приводим в порядок стоянку. Верх цинизма и надругательства над природой, являлось уничтожение травы между плитами, НТЗ посоветовал керосином, мой механик увидел в этом причинную связь, и тупо поджег, странно, но помогло, правда, как назло мимо ехал Георгиевич на велосипеде. Текст состоял из слов связок. Отправил наверх ангара косить траву, позагорал.

  Прилетало начальство из Одессы. Два вертолета. Говорили что инспектора. Мы их не видели, но виноградники были опустошены практически под ноль, а директор винзавода долго вздыхал, искал пульс и с каждой попыткой мрачнел все больше. Довганич сказал, что полк оценили на твердую четверочку. Надо было еще в Граденицы на черешню съездить - процедил Георгиевич.

  Пропал начфин, уехал в Одессу за зарплатой, вернулся позже. Помятый, но счастливый - и вроде бы с деньгами. С женой на выходные поехали в Одессу, аккурат после зарплаты. Даже смогли себе позволить шампанское с "Аленушкой" на морвокзале. На кофточку жене, почему-то не хватило, но она стоически выдержала и это испытание. Нет, все-таки мы созданы друг для друга.

  После инспекции, как озарение - оказывается самолеты у нас до сих пор со звездами. Начальник ГСМ констатировал факт отсутствия краски и ушел в запой. Выручили соседи, правда, трафарет был не совсем с размером в звезды. Получился такой себе желто синий подсолнух, и пять лучей закрашенных наспех черной краской. Абстракционизм.
 
  Сходил ДСЧ, понравилось, особенно повезло с ДСП, ужин накрыли, что в кабачном.

  Не поверите но факт, на неделе летали два раза. И даже ночью. Все таки в Лиманском супер аэродром, красиво, лампочки, прожектора. Трофим, забыл выдернуть чеку с ККР, бежал чуть ли не до старта за бортом. Георгиевич все видел, ушли за отбойник, вернулись оба в разных чувствах.

  По ЦЗ пронесся Окурок, на глаз определил низкое давление воздуха в шасси ткнул меня носом, я и сам это знаю, но воздушка одна на весь старт, времени в обрез. Положил приспосбу рядом, стою с механиком думаю. Окурок метется назад – "Ну вот можете ведь когда захотите ?! Почему я за всем должен  следить ?." Гений. Георгиевич впервые за три месяца службы членораздельно со мной поговорил. Сказал, что борт пойдет в Барановичи на ремонт. То есть я должен гордится, и уже между строк, вернется, задолбаешься летать, по шесть семь палок в смену. Было о чем подумать.

Три месяца прошло в заботах. Энтузиазм по поводу регулярных полетов, быстро иссяк одновременно с поставками керосина. Снова сели на сплошную предварительную чередующуюся с газовками и ПХД. Попутно незаметно перешли на осеннее зимнюю эксплуатацию.

  Была тревога, тягач заглох на КПП, но как ни странно во время "Ч" уложились. Как вьетнамцы на велосипедах по три на борту. Открыл ангар, электролебедка не к черту, надо тягачом открывать закрывать, по другому никак. Наполовину расчехлил борт, открыл фонарь "Надо бы дозаправить воздух".

  С этой мыслью вышел на улицу, уныло ПОСМОТРЕЛ ПО СТОРОНАМ. Воздушки не было и близко. Ладно, на всякий случай подпер фонарь стаканом от стойки шасси, что бы ни е…я не дай бог.

  Серега Васильев (выпускник Ачи) с бригадой вооружейников притарабанили телегу с ракетами, повесив, отошли покурить. Георгиевич пронесся мимо с матом и напоминанием о бдении и действиям по инструкции. Закурили по второй. Из за угла выпал пилот, был он не свеж. "А если надо лететь?" - подумал я, и тут  же эта мысль ушла сама собой, после того как я встретился взглядом со сталинским соколом. Упав в кабину, Виталик тупо заснул. Тревожная суета пошла на спад. Оказывается противник был героически сбит, где-то в окрестностях Винницы. Стратеги! Поднявшись по стремянке, разбудил Виталю, блин что же он  за гадость то ел вчера а ? Отправив Виталю с глаз долой, привел матчасть в порядок.

  На душе было грустно, зашел к "аошникам", с Саней Тюниным выпили по сто грамм, тоска усилилась. НТЗ позвал всех в паттерну, сверять формуляры. Минуты складывались в часы, вроде все в порядке, один фиг ресурсы у всех на пределе еще с советских времен. Забили "козла", перекинулись в храп под расписки, зарплату задерживали уже две недели.

  Где-то к обеду, прошел клич зачехляться, для очистки совести по хозяйски "штопанул"чехол контровкой. Иваныч (механик мой) уверенно подогнал тягач, я отошел в сторону, не знаю, почему, но при закрытии створок таким прогрессивным методом, я всегда боялся, что он слетит на фиг, и будет беда. Да, я становлюсь фаталистом. Тревога закончилась в полку - в душе осталась.

  Отправили в ТЭЧ на 30 дневные регламентные, на мой вопрос, а смысл если борт идет на капиталку в Барановичи, Георгиевич смерил меня взглядом, после чего я понял, что это конечно очень необходимо. Воткнув самолет в ангар, решил проведать пацанов истребителей в ДЗ, уже пятые сутки там. Прямо скажем,  выглядели не важно, но характерный блеск в глазах указывал на то что южные рубежи нашей родины 100 процентов на замке. Собьют любого, даже с земли. Летчики выглядели не лучше, но на ногах стояли твердо. Посидели, поговорили, расстались к вечеру - выгнал ДСЧ и водитель Довганича, сказал что наш  командир и нач. штаба истребителей где то рядом бродит по стоянкам. Выпили на коня, и с пожеланием, вернуться домой с боевого задания живыми, удалился.

  В городке все по-прежнему, ДОСы мерзли, в квартирах стояли тюнинговые буржуйки, жена уже третий час тщетно кипятила воду в ванной кипятильником. Я философски заметил, что может током ударить, в ответ получил упрек типа "тебе же мой папа предлагал остаться в Киеве?, да и мама моя не довольна ЭТИМ местом службы."Закурив Дойну, я лихорадочно вспоминал, когда это мой "любимый" тесть был таким внимательным, вспомнить не смог. Что касается отношения ЕЕ мамы, моей тещи то ее недовольство совсем не новость. Эмблему медслужбы явно лепили с нее."Наш брак давал трещину, это факт".- подумал я созерцая борьбу жены и кипятильника. Мои раздумья прервал, звонок в дверь, на пороге стоял Трофим, всем своим видом показывая, что если он со мной не поговорит сейчас, то позже никогда. Мы вышли на площадку, кстати, скоро Новый год, и первый отпуск.

  Трофим был вменяем, прикурив вторую сигарету, он хитро посмотрел на меня, и изрек: "Повоевать не хочешь?". Вспомнив о жене в ванной, я улыбнулся и механически кивнул. "В Приднестровье?" – "В Югославии". Вообще то я слышал, что на Балканах начинается канитель, но каким боком мы к ним ?...

  Наутро припер к начштаба, Трофим не врал, 5 человек ИТС набирают в контингент, одно условие - холостяки. Я де- факто еще был женат, для проформы попытался представить себя в лучшем свете, но был послан прямо… на стоянку подошедшим особистом. Трофим вернулся через год,… та встреча у меня на лестничной площадке была нашим последним долгим перекуром.

  25 декабря мне вручили отпускной, начфин скрипя зубами выдал отпускные, первый реальный офицерский отпуск. В пути поругались с женой, на это раз она вспомнила что из-за меня ломает свою карьеру. Какую, не уточнила. У нее за спиной ноль опыта и три года медучилища. Я в основном молчал и курил в тамбуре.

  Киев встретил снегом и братом жены. Не в обиду остальным, но это единственный вменяемый член семейки моей супруги. То же офицер закончил КВОКУ, в тот момент еще служил в ГСВГ. Багаж у нас был нехитрый, три десятилитровые канистры вина разной крепости и качества (а что еще можно было привезти?).

  Встреча с тестем отличалась сухой мужской сдержанностью. Нет, ну его понять можно, полковник общевойсковик, удачно сделал карьеру, под пули не лез, стал начальником общевойскового училища. А тут зять, три года ВВАТУ - лейтенант, да еще и служит бог знает где, теща постаралась, рассказала. Вообщем, после третьей вспыхнул скандал, шурин сгладил, от греха подальше ушли в ближайшее кафе..

  Да уж я любим и уважаем.

  Остаток отпуска жили у моих родителей. Время пролетело быстро, и вот уже "Черноморец" везет нас к месту службы. Раздельная порадовала погодой, по крайней мере не дуло.

  Ближе к весне, жизнь стала налаживаться. Собственно говоря, во всех отношениях. В семье, на службе, отец привез из Киева три ящика водки, за пару недель продал, плюс с Серегой съездили за сигаретами, вообщем, получили прибыль, даже с учетом инфляции. Воодушевленные успехом, накрыли стол. После  третьей, Саня предложил, сдать бутылки. Я ошалело посмотрел на него, и нервно закурил в ожидании продолжения мысли, перспектива офицеру собирать и сдавать бутылки, даже с учетом пустого холодильника не возбуждала. На поверку, мысль убила своей простотой. Тару предполагалось сдавать в  Приднестровье. Идея была осуществлена, русские рубли приятно грели руки. А учитывая что накануне удачно на пару с Саньком сыграли в секу с друзьями истребителями, можно было бы подумать о вояже в Одессу.

  В понедельник Георгиевич радостно сообщил об ученьях. Три борта, должны были совершить героически перелет в Буялык, где совершат пару вылетов, и к вечеру возврат на базу. Ан-12 доставил передовую группу и меня в том числе, без особых приключений. Собственно, сама смена прошла достаточно обыденно, правда пришлось поноситься с механцом между тремя бортами, но главное, наконец- то поработали после трех месяцев простоя. Уставшие, но счастливые вернулись домой.

  Незаметно подкрался мой день рождения. Собралось человек 10, Ира напилась, и начала шантажировать угрозами рассказать все моей жене. Все - это имелся ввиду спонтанный секс по обоюдному пусть и пьяному согласию. Зная Иру - я не сомневался в ее попытке довести всю мою сущность до супруги. Помог Сережа, вначале вовремя доведя Ирэн до кондиции, а после, и вовсе увел ее на запасной аэродром. Напились сильно. На следующий день поправили здоровье на стоянке, в дальней патерне третьего звена.

  Впервые почувствовал боли в желудке, надо чуть заканчивать бухать вино, лучше водку, но она дорогая. Со спиртом в эскадре проблемы уже давно и безнадежно, даже Георгиевич не в состоянии, что- то изменить. Неумолимо приближалось лето. Появились мысли о поступлении в академию, пусть не на следующий год, так через один. На волне оптимизма, на выходные с Саней смотались, в Киев с пятью хвостами толстолобика, в надежде их сбыть.

  Прогорели, Киев наш порыв не оценил. Раздал друзьям на остаток попили пива. И снова на базу. Буднично и как данное в городок пришло лето.

  Лиман кишил населением, которое, лениво поглощая вино, в зависимости от возрастной категории тщетно пыталось ответить на два вопроса. Старшие – "нельзя ли ускорить дембель, и когда появится вода?", а осоловевшие лейтенанты – "собственным примером порядка в кадровых вопросах ВВС. Его документы на увольнение уже без малого год бродили по маршруту Одесса - Винница - Киев, при всем при этом, Андрюха не был выведен за штат, хотя самолет был давно сдан, ел исправно в столовой, зарплату получал как все. В полку (в отличии от столовой) он был редким гостем, для проформы появлялся на 10 день дабы не спровоцировать обвинение в дезертирстве.

  "Вот такая хрень, господа офицеры - буднично - изрек поручик, - если не уволитесь сейчас, то эта бодяга Вас засосет по полной, напишите рапорт сегодня - год будете болтаться по городку."

  Мы молча внимали, в принципе мыслей об увольнении не возникало, но то что происходило вокруг, озадачивало и огорчало. Во первых вчера к нам на базар приехали не то одесситы, не то молдаване и представились рэкетирами и крышей. Что это за профессия кровельщика никто не слышал. Увидев раздолбанную восьмерку, Серега со знанием дела выдал "наверное таксисты кооперативщики".

  "Таксисты" деловито прошлись по рядам, сгребая выборочно товар в сумки, не преминули причаститься вином, окинули нас взглядом. Один, наверное самый опытный "таксист", сказал что то про крышу, и спросил у люда согласия. Толпа торговцев согласилась, на всякий случай кивнули и мы. Громыхая и визжа тормозами "восьмерка" удалилась так же в некуда откуда и прибыла.

  Зависла тишина, Лука, который в принципе все и так знал лучше всех, закурил и посмотрев куда то в небо, прогундосил. "Это рэкет, веяние времени, у Петрухи вон вчера лодку спалили, во дела." Я глянул на Серегу, тот лишь пожал плечами. Петя Хромой лодку спалил по пьяной дури неделю назад у нас на глазах, причем Лука активно помогал ему советом, с какого борта поджигать.

  Во вторых, очередной бизнес проект с треском провалился. План был прост продажа черешни в Киеве. Итог печален, машина сломалась, где то под Любашевкой, остатки не растаявшей черешни, Саня сбросил, за цену ниже себестоимости на порядка три.

  Я одолжил денег у родных на обратный путь, вернувшись пили дня четыре, забыв о Толике с третьей эскадрильи, который раскопав нас в гаражах сходу поставил на счетчик за взятый в долг под реализацию черешни бензин, после чего пригласил к себе обмыть это его бизнес предложение.

  Короче, вот так началось лето. С керосином все было безнадежно. Служба перешла в вялотекущие действо представлявшее собой смесь теоретических занятий, ПХД, по праздникам газовки. Как ни странно, но соседи истребители летали как шальные. Мы же ждали своего звездного часа.

  Да, ВВС Украины начала 90-х это даже не махновцы, сплав опыта и молодости, вперемешку с винными парами с упорством обреченного ковали обороноспособность молодого государства ...

Стас. 1992 год

Деталі

30 листопада 2010

   Архитектура многих католических и лютеранских церквей в России была сильным подражанием архитектурных стилей в Германии, особенно сюда относятся здания соборов, построенных во второй половине 19 века. Поселение Зельц в Одесской губернии было основано в 1808 году. Жителями его в основном были выходцами из Эльзаса. Австрии и Пруссии. Число их в 1808 году составляло 401 человек, в 1926 – 3772, а в 1943 – 2989 человек. Католический приход был основан в 1811 году. До этого Зельц обслуживали священнослужители из Йозефсталя, что в Екатиринославской губернии. В Кучурганской долине Зельц был старейшим католическим приходом. Поначалу к приходу относились также колонии Кандель, Баден, Страсбург, а позже Блюменфельц. Первое здание для верующих в Зельце поставили в 1811 году при пасторе Пирлинг П.А., а церковь в 1821 году была построена при пасторе Сигмунде П.А.. Ее содержание требовало много денег, однако она прослужила более 77 лет. Новое здание церкви было построено в 1901 году. Освещена она была епископом А.Церр 25 ноября 1901 года. Трехнефное здание издалека выделялось своими двумя высокими башнями в стиле нео-барокко. Прообразом для него якобы послужило церковь в Зальцбурге (Австрия). Двухбашенные соборы в стиле нео-барокко можно также встретить в Силелии, например католическая церковь бывшего монастыря в Вальштатте и бенидиктский пасторат в Грюснау являются тому примером. Способы членения стен лизенами, строительство окон, карнизы, порталы – признаки эпохи Ренессанса, остатки которого все еще накладывали свой отпечаток на стиль барокко. К мысли строительства новой церкви жители Зельца пришли в 1897 году. Затраты составили 110000 рублей. Первый камень в фундамент новой церкви был заложен пастером Якобом Зеленгером из Йозефсталя. На торжестве закладки первого камня присутствовали: губернский инженер Квинто, прораб по строительству Цилгал, а также тысячи прихожан. Хозяином торжества был пастор Йозеф Нольд.

   Внутреннее убранство церкви было очень богатым и по стилю непоходило ни на одну из других. Алтари, канцель (кафедра), и другие деревянные работы были сделаны в мастерской Штуфлессера Ф. в Австрии. В 1901 году пастором Нольцом был заказан резной алтарь из дубового дерева в стиле ренессанс. Он был покрашен в золотой цвет, и стоимость его была за 5000 рублей. В 1903 году была построена кафедра, в 1904 году – боковой алтарь, за 1000 рублей, в 1906 году – статуя Св.Антония на висячих консолях стоимостью по 35 рублей. 16 статуй распятого Христа, боковой алтарь из дубового дерева с изображением семейства Иосифа в центре скульптурной группы. Многочисленные рельефы на стенах изображали бегство в Египет и смерть Иосифа. После революции собор был превращен в клуб, башни – его достопримечательность, были сорваны. Ныне от собора остались лишь его стены которые нельзя ни унести, ни разломать. Такова, к сожалению, печальная история памятников истории и культуры российских немцев в России/СССР.

Страницу подготовила Katharina Neufeki